Столичный доктор. Том III

Видать, дорогого гостя хотели поселить в какой-нибудь пансион для коммивояжеров, потому что чиновник утратил энтузиазм и позорно сбежал, пообещав обсудить такое дело с начальством. А мне только это и надо было.

— Герр Баталофф? — спросил кто-то у меня за спиной, когда я уже занес ногу, чтобы начать отходить от стола.

— Да? — повернулся я, и увидел того самого господина, с которым мы на вокзале не поделили носильщика.

Лет сорока с хвостиком, добрый взгляд, кажущийся слегка печальным из-за опущенных уголков, волнистые русые волосы, чуть всклокоченная бородка.

Незнакомец тем временем чуть отступил назад, снял шляпу и поклонился в пояс.

— Восхищен вашей работой, — сказал он, распрямившись. — Позвольте представиться: доктор медицины Иоханн Микулич-Радецкий.

Точно он! Блин, самый великий хирург всех времен отдает мне честь за мои заслуги! Да после этого и умереть можно, лучшего не случится! Микулич!

— Позвольте и мне высказать восхищение вашими достижениями.

— Но носильщика я вам не простил еще, — улыбнувшись, сказал мой визави по-русски.

Договорились с Микуличем встретиться вечером и поужинать. Будем распушать перья и хвалиться достижениями, как же еще. И хоть я нагло потырил у Иоханна вместе с его американским другом Холстедом пальму первенства первой хирургической бригады, одетой в маски и перчатки, достижений у Микулича хватит еще надолго. Фору в этом он может дать кому угодно. Да и манассеинская операция тоже за ним должна числиться, хотя и исполнена мной усовершенствованным способом.

А мне надо найти Сеченова. Остался практически один день, если не считать сегодняшнего. Послезавтра доклад. Надо согласовать детали, ознакомить Ивана Михайловича с теми задумками, до которых я дошел во время поездки. Да и вообще, после памятного загула в честь наших орденов мы и не виделись еще. Записками обменялись, и отодвинули согласование на последний день, как нормальные студенты.

Остановился у стойки портье, и надиктовал телеграмму Великому князю Сергею Александровичу.

Сеченов проживал на том же этаже, что и я. Метров двадцать по коридору. Только у меня вид из окон на Унтер-ден-Линден, а у него — во двор. На этом хорошие новости закончились, потому что Иван Михайлович болел.