Стоунхендж

Томас поморщился: безвкусицей пахнет, но признался невольно, что в таком зале чувствуешь себя лучше, чем под мрачными сводами замка его отца или даже в покоях Крижаны. Там чересчур торжественно и безукоризненно, а здесь словно бы хозяин старается жить и радоваться каждую минуту, тащит, как хомяк в свою нору, все красивое, нимало не заботясь, как это сочетается одно с другим.

Калика довольно крякнул, когда перед ним поставили блюдо с зажаренным в сметане молочным поросенком. Умело действуя ножом, вспорол грудку, потянул носом одуряющий запах.

Шахрай явно закупал пряности на Востоке, а купив, не скопидомничал, все тащил на стол, добавлял в жареное, печеное, вареное, тушеное.

— Сэр Томас, — воззвал Олег, — в Сарацинии такого не встретишь... Только на Руси! Свиненок, которых сарацинам есть Аллах не велит, и аджика, что аж слезу вышибает, которой здесь вроде бы не место...

Томас кивнул невпопад, глаза были отсутствующие. Перед ним поставили блюдо с гусем. Над гусем, прорываясь в щели жареной корочки, поднимались струйки ароматного пара.

На румяной корочке призывно блестели капельки, гусь на глазах грузно оседал, разваливаясь от своей сочной тяжести.

— Она могла бы попрощаться, — сказал он вдруг.

— А зачем? — удивился Олег. — Вы ж ехали, как кошка с псом в одном мешке.

— Все же...

— Она ушла, как принято у вас в Британии. Не прощаясь!

Томас буркнул:

— Клевета. У нас так никогда не делают.

— Достопочтенный Шахрай, — спросил Олег, — а сколь безопасны дороги отсюда к северу? Ежели поехать через Типцы, а потом на Ляпцы?

Томас метнул быстрый взгляд на калику.

Темнит калика. Или уверен, что среди слуг Шахрая есть тот, кто сейчас же доложит Тайным, какой дорогой они поедут? Потому сразу направляет в другую сторону?

Шахрай, ничего не подозревая, рассказал подробно, не забывая отправлять в рот жареных перепелок, горстями хватал лущеные орехи, запивал водопадами вина. Рядом пили и ели старшие челядины, к хозяину обращались почтительно, но когда кувшины опустели наполовину, разговоры пошли между собой, беседа пошла бессвязная, разбились на кучки, про Шахрая забыли.

Шахрай раскраснелся, живые черные глаза блестели. Гости его слушали внимательно, в отличие от своих, и он в охотку развивал, судя по всему, свою любимую идею:

— Что бы там не говорили, а все войны из-за женщин. Вы помните, как было в Трое?

Олег наморщил лоб:

— Ну-ну, что именно?"

"— Когда греки осадили доблестный Илион, вспыхнули бои, город был взят в осаду, пошли бить тараны, начались пожары..