– Много взяли?
– Девяносто семь тысяч шестьсот сорок рублей.
– Прилично. Три дачи можно купить.
– Взяли три дорогих отреза на мужские костюмы.
– Какие?
– Габардин. И два – на женские пальто.
– Машина была у них?
– Пока не установлено.
– Кого убили?
– Директора магазина Гольдмана, он не хотел отдавать деньги.
– Смотри-ка, – искренне удивился Муравьев, – другой бы радовался да под это дело списал кое-что. Молодец.
Самохин смотрел на него и думал, как все же изменился этот человек. Муравьев говорил об убитом без тени горечи, словно не человека лишили жизни, а стекло разбили.
– Ну что же, – Муравьев усмехнулся, – давай сюда своих сыщиков, работать будем.
Данилов и НикитинОни о случившемся узнали от начальника райотдела милиции Ефимова.
Он встретил их на вокзале. Данилов сразу же узнал его. Вспомнил, как этот высокий, ладный парень радовался, когда в сорок втором ему за ликвидацию банды братьев Музыка дали звание старшины и медаль «За боевые заслуги». Данилов встретил Ефимова через несколько месяцев, когда в январе сорок третьего его попросили прочитать лекцию на месячных курсах повышения оперсостава.
Ефимов был уже сержантом милиции[3], гордо носил два кубаря и советовался с ним по поводу угона военной автомашины.
И вот теперь майор. Начальник райотдела.
Ефимов, увидев Данилова и Никитина, подбежал к ним, радостно пожал руки.
– Иван Александрович, Коля…
Данилов подивился: откуда у Никитина такие короткие отношения с Ефимовым.
В райотделе Ефимов открыл ключом кабинет зама.
– Вот здесь и работайте, Иван Александрович.
– Нет уж, Виктор Петрович, я пока не зам…
– Это пока, Иван Александрович, – радостно улыбнулся Ефимов, – пока. Я уже с кадрами все оговорил. Там согласны. Через несколько дней утвердят вас, а я пока приказ издал. Вы – исполняющий обязанности.
* * *Ночью Данилов проснулся от жажды. Во рту было сухо и погано. Встреча перешла в обед, а затем плавно в ужин. Потом их отвезли на квартиру. В чудесный домик недалеко от райотдела.
В нем жила вдова бывшего начальника, старого знакомца Данилова, Плетнева. Плетнев погиб в сорок шестом, все на тех же проклятых торфозаготовках. Застрелил его из двустволки пьяный блатной.
Вот и пустила добрая женщина «погорельцев» к себе.
Все было хорошо в этом доме: и две комнаты, в которых они разместились, и отдельный вход, и палисадник, засаженный какими-то остро пахнущими цветами, и кусты акации и орешника у забора.
