Удивляюсь, как ты еще не сбежал.
— Напротив, я был вполне доволен, потому что от горничных постоянно слышал о Пирошке. Они передавали, что в бреду она говорила о своем женихе, о том, как путешествовала с ним на кораблях, на плотах, парила в облаках, взбиралась к солнцу. До чего сладко было мне слушать все это.
— Так… Ну, а чтобы получать известия, ты, ловелас, конечно, волочился за служанками, признайся?
— Как могли вы предположить такое! — запротестовал граф Янош.
— Ну-ну, не сердись, Иосиф Прекрасный! Я не хотел тебя обидеть, хотя, если уж правду говорить, кот котом и останется, — такого мнения я всегда придерживаюсь.
Правда, не всякий кош сожрет мышь — иной с ней только поиграет… Не так ли, а?
От таких святотатственных слов Бутлер покраснел до ушей и отрицательно покачал головой.
— Ладно, ладно, оставим это, — примирительно сказал Фаи, — я ни о чем не сожалею. Мне было бы неприятно, если б тебя кто-нибудь узнал там.
— Я даже близко не подходил к дому, разве что ночью, потому что тетушка Бернат все время там вертелась, и я боялся, как бы она не узнала меня.
Правда, раз я чуть было не поддался искушению.
— Ах, скажи пожалуйста! Все-таки поддался?
— С тех пор как Пирошка начала поправляться, садовник каждый день подбирал для нее букет и посылал со служанкой. И вот я задумал собрать букет и спрятать в нем записочку. Но мой хозяин оттолкнул меня да еще сказал: ""Убирайся, балбес, что ты в этом смыслишь?""
— И ты не наградил его пощечиной?
— Я все терпел, лишь бы быть там, лишь бы меня не прогнали с места.
— Ну, а как же тебе удалось уехать?"
"— Садовник не хотел меня отпускать; дескать, теперь, когда он обучил меня делу, я должен пробыть у него, по крайней мере, год. Тогда этот Брок или Крок — чертовски хитрая бестия! — шепнул садовнику, что он, Крок, тайный полицейский агент, и даже показал документы. А про меня сказал, что я знаменитый Деметер Бавтя из разбойничьей шайки Яношика.
Узнав об этом, немец — садовника звали Мюллером — пришел в ужас и сразу же рассчитал меня, заплатив за то время, что я пробыл у него, четыре монеты по двадцать крейцеров.
— С собой они у тебя? — спросил Фаи, который в это время стоял перед зеркалом и возился с пробором: неторопливым движением он разделял посредине свои серебряные волосы.
— Здесь, у меня в кармане.
