— Друг мой, если моя дочь умрет, я тут же застрелюсь.
— Умрет? Но кто же сказал, что она умрет? От чего ей умирать? С ней не приключится ровно никакой беды.
— О Игнац, милый Игнац, дай я расцелую тебя за это.
— Нет, благодарю. Лучше заплати мне, как полагается.
— Заплачу, сколько пожелаешь, только спаси девочку. А из чего ты заключаешь, что она не умрет?
— Да потому, что женщины обычно не умирают от этого.
— Значит, у нее какая-то женская болезнь? Доктор утвердительно кивнул.
— Что же, малокровие?
— Я уже сказал, что ей ничто не угрожает.
На этом пока и успокойся и не допрашивай меня больше, либо пошли за другим доктором и выпытывай у него сколько угодно.
— Ну хорошо, хорошо! Не сердись. Ты ведь понимаешь волнение отца. А потом меня испугал твой странный вид. Вот и в прошлый понедельник, когда ты ее осматривал, у тебя было такое смущенное и озабоченное лицо.
— Разумеется. Ваш покорный слуга! Отныне, прежде чем предстать перед господином бароном, я буду печься о том, какое у меня выражение лица.
Но если я окажусь в дурном настроении, значит, так тому и быть; кому какое дело до моего лица?
Барон успокоился и, вновь обретя хорошее расположение духа, потащил доктора к столу.
— Пойдем-ка выпьем! Поверь мне, и у тебя лицо просияет, едва мы с тобой пропустим по стаканчику токайского. Эй, Д юрка, подай сюда того, покрепче. А потом подсаживайся-ка, доктор, к столу и сразимся в вист.
— Я не пью, не пью, — отказывался доктор. — При моей тучности токайское вредно. К черту твое токайское.
От него меня хватит удар. Лучше прикажи подать мне кислого вина с сельтерской водой. Что же касается твоего предложения сразиться в вист, не возражаю. Правда, мне нужно еще заехать к одному пациенту, на хутор Рикканто, — там заболел старый пастух. У бедняги рак языка.
— Говорят, бог наказал его за то, что он дал ложную присягу в комитетском управлении, — заметил старик Ижипь.
— Глупость и суеверие, — отозвался доктор. — Ну да ладно, я заеду к нему на обратном пути.
Они взглянули, как идет игра, затем сами сели за карты — игра велась уже за двумя столиками — и сражались вплоть до ужина, когда гости стали расходиться по домам.
На ужин остались только студенты, священник, доктор, управляющий и отставной майор Борхи, старый «камерад» Дёри. Барышни Сир-маи пообещали вернуться после ужина; долго упрашивали остаться старика Ижипь, но он сказал, что тоже придет после ужина, на этот раз с дочерьми.
За ужином доктор снова пришел в хорошее расположение духа.
