Струна времени. Военные истории

Дело в том, что жизнь мне надолго выпала кочевая, цыганская: большую часть года проводил в разъездах – после войны выучился на инженера и до шестьдесят третьего года работал в мосто-отрядах, строил мосты. Главным образом восстанавливал их наш мостоотряд на той территории, что побывала под немецкой оккупацией, – немцы мостов порушили изрядно, когда отступали. В общем, кочевал, что твой бедуин. Сколько вам было в шестьдесят третьем? Семь? Значит, ярко выраженную романтику тех времен помнить никак не можете, а тогда у нас было в обычае каждый вечер собираться у костра и петь под гитару.

Ага, вот оно что! Говорите, геологическая партия, семьдесят седьмой, семьдесят восьмой? Без особой романтики, но песни под гитару у костра были? Другое дело! Хотя у нас в те времена, в начале шестидесятых, особого, романтического духа было не в пример больше, в том числе и у тех, кому, вроде меня, перевалило за сорок. Такие уж времена, шестидесятые…

Ну вот. К шестьдесят третьему я был давно женат, дочка подрастала.

И жена стала не то что устраивать скандалы – она у меня не такая, – но разговоры стали заходить часто: ребенок растет без отцовского присмотра, да и она, меня не видя по полгода, а то и дольше, истосковалась во многих смыслах, так что в мои годы пора бы эту цыганщину бросать…"

"Я и сам уже подумывал, несмотря на всю романтику шестидесятых… Вот в шестьдесят третьем и осел прочно в родном городе, зажил с семьей оседло, без всякого бедуинства. Место на большой ТЭЦ подвернулось хорошее, пришлось, конечно, кое-чему подучиться, но я как-никак инженер, справился и сейчас там работаю, да и на пенсию, теперь уже ясно, оттуда и буду уходить.

Но вернемся к песне… Высоцкий ее написал в шестьдесят шестом, самое позднее, в шестьдесят седьмом. В конце шестьдесят седьмого я ее и услышал в записи у друга, такого же любителя Высоцкого. Вот тут меня и шандарахнуло крепенько: ведь никакой ошибки, не могла меня память подвести, я прекрасно помнил слова, сам ее в последний раз пел всего-то пять с лишним лет назад.

А теперь вот что оказалось!

Давно и достоверно известно: Владимир Семеныч поет исключительно свое, им сочиненное (именно так, в не прошедшем времени он выразился, разговор наш происходил в семьдесят девятом. – А.Б.). Вот как такое могло случиться? Объяснение находилось одно-единственное, и я его принял без всякого внутреннего сопротивления, тем более что не был таким уж ярым любителем фантастики, но почитывал ее часто.