Я тебя всегда уважал, — теперь нас двое. Куда ты, туда и я. А я ему — слушай, здесь тебе что, «Архипелаг ГУЛАГ»? Я всегда сам по себе — и жил один, и дела делал один, а ты кто такой? Я, говорю, вообще тебя могу на консервы пустить, понимаешь? А он — прикиньте — заточку достает и на таком нерве типа гонит мне: да я тебя самого на консервы, да нас тут двое, да никто не узнает, да я бродяга, я кристальный, я всю жизнь по воровской… Хотел я ему прямо там кадык вырвать, но силы пожалел. В побеге меж собой гавкаться — последнее дело.
Еще сутки бежим. У меня с собой курево, спички, денег триста рублей и полкило сахара, весь год собирал, по кусочку, а фраер — пустой, в чем был, в том и ушел: штаны, фуфайка и шкары. Но — держится. И вот что мне было делать, братва? Самому глюкозу сосать, в одну харю, а ему — ничего? Вот вопрос, да? Если по-людски взять, он неправ. Я его не звал, я на него не рассчитывал. Побег — мой, сахар тоже мой, при чем тут посторонний фраер? А в голове мысли всякие вращаются: закон — тайга, умри ты сегодня, а я — завтра и прочее.
В общем, не выдержал я, дал ему сахара три куска. А вечером еще три. И на следующий день еще три. Итого девять, правильно? Тогда сахар не как сейчас делали, не рафинад, здоровые такие кубики, больше нынешних, просто так не разгрызешь… Так пять суток бежали, а на шестые — собак услышали. А я уже никакой. Глюкозы нет — и сил нет. Я вам скажу, не было у меня в жизни хуже момента. Пять дней бежать, а на шестой — собак услышать.
Так стало погано на душе… Отчаяние, по-русски говоря. Отчаяние. И тогда тормознулся я и фраеру этому говорю: двигай дальше один, а я — все. Ноги не идут, глаза не видят. Не рассчитал силы. Найди ручей хороший и по руслу уходи, реку найдешь — и вдоль реки по течению. К людям выйдешь — разберешься. Главное — шмотки вольные найди. И помни, говорю, про мои девять кусков сахара. Дал ему свои деньги, ну — и по шее, на фарт. Этот придурок начинает пальцы гнуть: да я тебя найду, да ты мне брат навеки, да я не забуду, да я тебя вытащу, мамой клянусь… Иди, говорю, и не клянись никогда.
Особенно мамой не клянись. И он ушел. А меня — догоняют, принимают, ломают, собаками рвут, в зону привозят… Шизо, все дела по полной программе… Кум лично дубиналом махал. Где, говорит, второй? А я: извини, начальник, съел я его. Чем я, по-твоему, пять дней питался? Употребил в сыром виде. А кости — медведи забрали… Не догнали они того пацана. Ушел с концами.
