Стыдные подвиги

Мухин приносит толстую тетрадку, рукописный самоучитель карате, где тщательнейшим образом прорисованы основные стойки, приемы и способы нанесения смертельных ударов. Мухин просит у меня консультацию — все знают, что Рубанов по вечерам ходит в офицерский спортзал.

Я подробно объясняю Мухину, что рисовать красивые картинки — это типичный самообман.

— Запомни один простой удар, — говорю я. — Например, мика-цуки. — Я показываю названный удар. — Повтори его тысячу раз. Так ты его выучишь, и он будет не на картинке, и даже не в голове, — я показываю на голову Мухина.

 — Твое тело само запомнит его. Потом осваивай другой удар, по той же системе. Повторяешь, пока не одуреешь. И так далее.

Мухин кивает, вращая на указательном пальце цепочку с ключами. Цепочка не простая. У нас у всех есть такие цепочки. Ее положено сделать самому. Для начала — найти знакомого, имеющего доступ к летным складам. Знакомый изыщет старый списанный парашют и вытащит из парашютной лямки особую пружину. Из этой пружины, кропотливо отделяя кусачками и нанизывая кольцо на кольцо, изготавливается классическая солдатская цепочка, и звеньев в ней должно быть ровно семьсот тридцать, ибо служба воина Советской армии продолжается ровно семьсот тридцать дней.

Я и Мухин говорим примерно полчаса и решаем, что карате — хлопотное занятие.

— Лучше я просто накачаюсь, — вслух рассуждает Мухин.

— Точняк, — отвечаю я. — Тебе хорошо, у тебя грудь широкая от природы. Плечи тоже нормальные. За полгода нагонишь солидную мышцу…

Мухин благодарно кивает.

Я ему не польстил, грудь его, в отличие от моей, действительно на зависть: сильная, выпуклая. Руки длинные, кулаки массивные. Мухину, собственно, совсем не обязательно наращивать силу, — мой земеля и так выглядит внушительно.

О том, что офицеры в спортзале используют меня главным образом в качестве мешка для ударов, я умалчиваю.

Я не выгляжу внушительно. Во мне едва шестьдесят килограммов. Поэтому Мухин только болтает насчет карате. Теоретизирует, рисует в тетрадке красивые схемы. А я упражняюсь каждый вечер, оттого и хромаю сейчас.

И не только хромаю: руки и ноги в синяках, живот отбит, челюсть плохо двигается.

Скоро дембель. Скоро — гражданская жизнь. Страна меняется. Офицеры не хотят служить. Солдаты — тем более. Кто враг, кто друг, зачем и в кого стрелять? Войны не будет.

Но силу нарастить надо.

Я вернусь к маме с папой сильным и уверенным в себе.

Начинается холодный октябрьский дождь, и Мухин уходит в казарму, а я спасаюсь под крышей клуба.