Суббота Воскресенского

Все это Дан отлично понимал. Как понимал и то, что два-три месяца – всего лишь два-три месяца. Люди живут в разлуке и дольше. Гораздо дольше. Только почему тогда появилось это противное тянущее чувство?

Ощущение, что он ее теряет.

Каждый день. Понемногу.

Все последние дни Дан представлял себе песочные часы, которые начали пересыпать песок из верхней колбы в нижнюю. Время пошло.

И Женя была уже не здесь. Они больше не обсуждали предложение Циммермана, но она готовилась. Собранная, сосредоточенная, нацеленная на результат.

Во всяком случае, теперь Дан мог себе представить, какой была Эжени несколько лет назад.

Из Рязани она вернулась в половине десятого, одновременно уставшая, возбужденная и голодная.

– Знаешь что, – сказала почти с порога, – я тут подумала, может, не будем дожидаться той выставки в конце марта и махнем в твой Пушкинский завтра? Завтра воскресенье, у меня тренировка только до обеда. Ты как?

Все это было подозрительно, но Дан ответил только:

– Давай. Как раз отдохну от диссертации.

А с диссертацией намечались не просто проблемы – бои. Диссертация стала лишь предлогом для того, чтобы сцепились две силы – Назар и оппонент. Профессор надеялся на свою весовую категорию в мире науки, но, видно, недооценил ситуацию. Кроме гениальных мозгов существует еще такое понятие, как связи. Назар недооценил связи своего недруга.

Дан же думал, что теперь делать. При условии, что за каждое слово в своей работе он отвечал и откровенно резать и уродовать проделанный огромный труд не хотел.

Встреча на предзащите обещала стать непростой.

– Я сегодня говорила по телефону с Циммерманом.

Они сидели на кухне, Женя с удовольствием уплетала кусок отварного мяса с салатом из свежих овощей. Дан сидел напротив и пил чай.

– Сказал, что до осени контракт подписывать необязательно. Можно ограничиться премьерными спектаклями и еще несколькими до тех пор, пока он не сформирует второй состав.

Эжени, ты готова кататься до осени?

Конечно, готова, ведь это твоя жизнь.

Дан только теперь начинал понимать про деление людей на тех, кто любит, и тех, кто позволяет себя любить.

Женя позволяла. И ее невозможно посадить в клетку, даже самую комфортную.

– Вообще не представляю, как буду все объяснять Людмиле Борисовне.

– Ты обязательно найдешь слова, – проговорил Дан.

Песок из верхней колбы продолжал неумолимо падать в нижнюю.