Судьба бастарда

– П-полковник Вайсберг? Хозяин? – пробормотал он, глядя на меня уже с уважением.

– Точно так, – подтвердил я, не скрывая лёгкой улыбки.

– Сейчас… сейчас открою, – спешно залепетал он, захлопнув окошко с таким звуком, будто хотел исправить своё первое впечатление.

Я остался стоять у калитки, усмехаясь про себя. Всё-таки жизнь дома и на фронте – это два совершенно разных мира, и даже у ворот своего дома приходится напоминать, кто ты.

Слуга, охнув, торопливо откинул засов и распахнул калитку. Он склонился в глубоком поклоне, затараторив извинения:

– Простите великодушно, ваше благородие, не узнал, не знал, что вы…

Но мне уже было не до него.

Я побежал, почти забыв о чувстве собственного достоинства. Редкие упавшие сухие листья хрустели под сапогами, а прохладный воздух обжигал лицо, но я не обращал на это внимания. Сердце билось быстрее, чем следовало после марш-броска длиной в несколько шагов.

Добежав до массивных дверей дома, я рывком распахнул их и, не сбавляя темпа, ворвался внутрь. Где-то в стороне мелькнули фигуры слуг – то ли испуганные, то ли ошеломлённые.

– Шинель, фуражка! – коротко бросил я, снимая с себя верхнюю одежду и буквально швыряя её в сторону ближайшего лакея.

Слуга, едва успевший подхватить мои вещи, растерянно пробормотал что-то, но я уже взлетал по лестнице, перепрыгивая через ступени. Каждая секунда казалась бесконечно длинной. Всё вокруг словно размазалось, кроме цели – двери в господские покои.

На самом верху лестницы показалась леди Адель, моя мать. Она вышла из дверей господских покоев, слегка приподняв подол платья, чтобы не споткнуться. В её взгляде читалось волнение, смешанное с лёгким раздражением – видимо, поднятый мною переполох был слышен по всему дому.

– Что здесь за шум? Кто это смеет так… – начала она, но вдруг остановилась, увидев меня.

Её лицо застыло, словно время на миг замерло. Она прижала руки к груди, и губы её дрогнули.

– Мама! – воскликнул я, мгновенно преодолевая последние ступени.

– Сынок! – в её голосе прозвучала неподдельная радость и облегчение.

Я нежно обнял её, ту, кто действительно стала мне матерью. Её объятия были тёплыми, но чуть дрожащими, как будто она до конца не могла поверить, что я стою перед ней, живой и невредимый.