Судьба шута

Приходилось при помощи кирок разбивать его на кусочки – осколки летели во все стороны. Только после этого удавалось собрать колотый лед на лопату и отбросить его наружу, где его складывали на сани и увозили в сторону. Если я работал в плаще, то очень скоро начинал сильно потеть. Стоило его снять, как рубашка тут же покрывалась ледяной коркой.

Сначала мы со стражниками копали, а группа Уита на санях оттаскивала прочь снег и лед. Через некоторое время мы поменялись. К вечеру первого дня яма стала глубиной почти в человеческий рост, но никому так и не удалось увидеть дракона.

Когда стемнело, поднялся ветер, замела поземка. Мы спустились в разбитый внизу лагерь, чтобы съесть чуть теплый ужин, теснясь вокруг крошечных костерков. Интересно, какую часть ямы за ночь занесет снегом?

Хотя днем во время работы наши разногласия были забыты, за ужином они всплыли вновь. Потом все разошлись по своим палаткам, которые частично защищали от ветра и давали иллюзию тепла. Лагерь занимал не слишком много места, но все расположились в соответствии со своими предпочтениями.

Воины Хетгарда предпочитали водить компанию с обладателями Уита и Шутом, обменивались с ними едой и даже вели беседы. Их сухощавый бард, Филин, сидел рядом с Коклом, когда тот выступал перед нами. Кокл спел две песни без аккомпанемента, поскольку берег руки и инструменты, не желая рисковать на холодном ветру.

Одна из баллад была о драконе, который так зачаровал человека, что тот бросил семью и дом и больше его никогда не видели.

Если в ней и была заключена какая-то мораль, я ее не обнаружил. По словам Уэба, это была легенда о человеке, который вдохнул дыхание дракона – и отдал ему свое сердце. Вторая песня и вовсе не имела прямого отношения к драконам, однако все внимательно слушали, как одинокий голос Кокла преодолевает шум ветра. Соперничал с менестрелем только Олух. Он сидел рядом с Дьютифулом и что-то напевал себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону. Хотя Чейд несколько раз пытался его утихомирить, маленький человечек замолчал всего на несколько минут, а потом вновь начал напевать. Меня это тревожило, но я ничего не мог сделать.

Днем я видел Пиоттра и нарческу, которые наблюдали за нашей работой. На их лицах застыло одинаковое выражение – смесь ужаса и надежды. К ним подошел Дьютифул, но мне не удалось расслышать, о чем они говорили. Нарческа смотрела на него так, словно принц был проходимцем, оторвавшим ее от важных дел.