Сумасшедший декабрь (СИ)

Мы все ходили по струнке, боясь тебя. Разговаривали шёпотом и, как дрессированные, выполняли твои команды. Даже Владе — она же была маленькой девочкой — поблажек не было, — сжимаю челюсть настолько, что, мне кажется, она сейчас раскрошится.

— Я мужчина, глава семьи и не мог быть размазнёй. Иначе ничего вот этого, — взмахивает руками, — не смог бы дать семье.

Отец наливает себе ещё коньяка.

— Материальные блага… Согласен, ты, как мужик, был обязан дать все тем, за кого отвечаешь. Но ты никогда ничего не давал просто так.

Ты загонял всех в жесткие рамки. Все должны были отрабатывать твои вложения. Ты рисовал нам свою версию жизни и требовал, чтобы мы ей следовали.

Отец проходится по комнате, глотая коньяк. Поднимаю голову, наблюдаю. Он постарел. Не замечал раньше, потому что мне тоже было плевать. Садится напротив меня в кресло, смотрит в глаза.

— Ну и, продолжай, — взмахивает бокалом коньяка. — К чему я вас принуждал? — в голосе ирония.

— Мать всегда хотела заниматься дизайном, у нее был интерес, вкус, образование.

Она не выносила постоянно сидеть дома и верно ждать тебя, как собачка. Ей хотелось кусочек свободы, самореализации, свежего воздуха, чего-то личного. Я помню, как она просила тебя, уговаривала, даже плакала. Но нет, ты считал это все блажью, давил на нее и осаживал, потому что она посмела не играть по твоим правилам. А ей всего лишь нужно было кусочек чего-то личного. Но она настолько любила тебя или боялась (все больше склоняюсь ко второму), что предпочитала подавлять в себе все желания и мечты.

— Ты как ребёнок, все воспринимал неправильно. Точнее острее и глобальнее, чем есть на самом деле. Желания Ирины были блажью, — отмахивается отец. Ухмыляюсь, взмахивая рукой в его сторону. Что и требовалось доказать.

— Ты никогда не воспринимал нас, как личностей. Мы были дополнением тебя. Я никогда не учился там, где хотел; не ел, что хотел; не посещал секции, которые хотел; я даже не дружил, с кем хотел. Ты никогда не спрашивал моего мнения. А все мои протесты воспринимал, как пакости, называя меня ублюдком и выродком.

— Я мужика в тебе воспитывал, а не бабу! — взрывается отец, повышая голос.

— Влада… — произношу я, зажмуриваясь. — Была маленькой девочкой. Маленькой девочкой! — взрываюсь, подаваясь к отцу. — Кого ты в ней воспитывал?!

— Не понимаю, о чем ты, — встает с места и вновь идет к бару. — Я не трогал ее. Воспитанием девочки занималась Ирина, — наливает себе еще коньяка, но вся его гребаная уверенность слетает — нервничает.