В их доме авторитет матери был ничуть не меньше авторитета отца. — Любой мужчина, который считает, что женщина глупее, недооценивает на свой страх и риск. Однако природа возлагает на женщин определенные обязанности — вынашивать детей, например. Одно это говорит о том, что ни у одного мужчины нет права превращать брак в диктатуру.
— Но так бывает сплошь и рядом. В соответствии с законом муж может вести себя, как ему захочется.
— Любой порядочный мужчина относится к своей жене как к партнеру. Моя семья тому пример.
— Я в этом не сомневаюсь, — согласилась Пандора. — Но это особенность их брака, а не юридическое основание. Если вашему отцу вдруг придет в голову недобросовестно относиться к своей жене, ему никто в этом не помешает.
— Я его остановлю, дьявол меня забери!
— Но почему благополучие герцогини отдается на милость мужа или сына? Почему у нее нет права самой решать, как к ней должны относиться?
Габриелю захотелось поспорить с ней и указать на негибкость и непрактичность ее аргументов.
Его так и подмывало спросить, почему миллионы других женщин с удовольствием вступают в брачный союз, который она считает столь несовершенным.
Но не смог. Как бы ему не хотелось этого признавать, но… в ее логике было рациональное зерно.
— Вы ведь… не совсем не правы, — заставил он себя выговорить. — Дело не в законе, а во взаимном доверии.
— Но вы фактически утверждаете, что человеку с пожизненной властью надо мной я должна доверить воплощать все мои решения так, как я сама предпочла бы их выполнить, когда мне проще было бы осуществить их самой.
— Искренне недоумевая, Пандора спросила: — И зачем мне это нужно?
— Затем, что брак ведь нечто больше, чем юридические отношения. Брак — это еще дружеское общение, ощущение безопасности, страсть, любовь. Разве все это не важно для вас?
— Важно. — Пандора опустила глаза. — Именно поэтому я никогда не смогу испытать их к человеку, чьей собственностью стану.
Вот дьявол!
Причины ее сопротивления браку лежали глубже, чем Габриель мог вообразить.
Он полагал, что Пандора — нонконформистка, а она оказалась мятежницей.
Они приблизились к сестрам, сидевшим рядом, пока Иво и Джастин в отдалении наполняли ведерки мокрым песком.
— О чем это вы беседуете? — спросила брата Серафина.
— О личном, — коротко ответил он.
Феба наклонилась к ней и произнесла театральным шепотом:
— Я думаю, у нашего братца случился момент просветления.
