Свет между нами

Это был первый маркер. Она приходила по вторникам, и ее появление в доме было моей идеей, воплощенной ради Шарлотты, хотя ей я так и не объяснил, зачем нанял уборщицу. В основном же именно Шарлотта упорядочила мрак однообразных часов и минут моей жизни раз и навсегда заведенным порядком.

Меня поражали ее настойчивость и стойкость. Она осталась, хотя я вынуждал ее уйти. Помощники до нее получали ту же зарплату, но они никогда не выполняли свою работу с такой вдумчивостью и заботой, как она.

Мы редко говорили с ней.

Я не доверял себе. Гнев и боль свернулись в моем сердце гадюкой, готовой ужалить в любой миг. Я боялся сорваться и непростительно ранить Шарлотту, отравить присущую ей нежность своим ядом. Возможно, я уже это сделал, отругав ее за дурацкие шторы.

После этого она изменилась, стала более замкнутой. Стыд и сожаления жгли меня изнутри, точно солнечный ожог кожу. Затем я осознал, что теперь Шарлотта будет держаться от меня подальше и это убережет ее от моего поганого языка и характера. Теперь она обращалась ко мне только в случае необходимости.

За месяц такая жизнь стала невыносимой. Не знаю, чем Шарлотта отличалась от остальных, но мне хотелось с ней говорить. Было в ней что-то такое, из-за чего меня тянуло к ней – боль, скрывающаяся даже за самыми бодрыми словами. Шарлотта жила с тяжестью на душе, и та сильно давила на нее. Я хотел узнать, что это за груз.

Возможно, я просто хотел обычного общения, но любой шаг к «нормальной» жизни ощущался как поражение. Он означал принятие моей судьбы, слепоты, потери всего того, что у меня было, и всего того, что могло быть.

Я держал рот на замке, а гнев запертым за сжатыми зубами и просто слушал.

Время с трех до пяти стало моей любимой частью дня. Я ждал, пока Шарлотта начинала практиковаться, а потом тайком спускался по ступенькам на второй этаж. Обычно она ответственно прикрывала дверь в свою комнату, чтобы не побеспокоить меня, но я все равно слышал ее игру, ведь слух был обострен до предела. Однако иногда Шарлотта забывала закрыться, и такие дни становились подарком для меня.

Она словно пела для меня, наполняя дом голосом своего невероятного таланта.

Я хотел сказать ей, что она может оставлять дверь открытой, но слова застряли в горле. В таком случае Шарлотта узнает, что я слушаю, как она играет. Может, она будет смущаться и не сможет делать это так, как прежде, может, ее будет напрягать маячащий на лестнице слепой дурак. Чтобы этого не случилось, я просто слушал.