Свет во мраке

— Не Тарис? — удивленно приподнял брови воин — Но тогда кто же? У кого могут быть нир… Проклятье! Те, кто ворвался в наше поселение и увел гномов — сказали, что среди них было три ниргала! Но… — говорящий круто развернулся и взглянул на стоящего позади Истогвия безмолвного ниргала в несколько иных доспехах и полностью черном плаще — Но ведь те воины встретились на вашем пути и были захвачены."

"— Обыскать каждый коридор, заглянуть под каждую лавку, в каждую щелочку! Закрыть каждую дверь и запереть! Утроить посты! Поднять всех спящих! Запустить сюда собак! Найти! Найти его! Но не трогать — загнать в угол как крысу, а затем позвать меня.

Я сам займусь заведшимся в наших стенах вредителем…

— Будет выполнено, дядюшка Истогвий! А что делать с этим? — последовал кивок в сторону вытекающих из ледника луж воды с красными и черными потеками. Кровь и пепел. Они смешались воедино. Цвета смерти.

Истогвий не ответил. Медленно проведя по лицу платком, он повернулся и зашагал по коридору.

Следом топало три закованных в железо ниргала, чьи шаги наполняли коридоры зловещим чеканным эхом.

Отступление восьмое.

Он не приказывал.

Ему пришлось заняться одним из самых ненавистных в своей жизни занятий — просить. Причем просить столь смиренным тоном и столь часто напоминать о заключенной сделке, что его просьбы больше напоминали мольбы.

А представитель древнейшей императорской династии не должен умолять. Не должен он и просить.

Принц рода Ван Санти не просит — он приказывает!

Но не в этом случае.

Страшная тварь, этот мрачный сгусток клубящегося дыма, не подчинялась ничьим приказам. Это существо было настолько древним, что его и Тариса можно сравнить с величественной горой и муравьем. И самомнение у твари было столь же великим как у горы, что надменно взирает на ползающих у ее подножия ничтожных букашек.

Поэтому Тарис Некромант с раннего утра был не в духе. А ближе к полудню его состояние можно было охарактеризовать как «с трудом сдерживаемая злоба».

Вот уже несколько часов он сидел на бревне и неотрывно глядя на клубящуюся перед ним стену дыма, о б щ а л с я. И его частые кивки все сильнее походили на униженные просьбы.

Но вот наконец по древнему и почти нематериальному существу пробежала долгая и будто бы недовольная рябь, оно резко вздыбилось, затем рухнуло оземь и растеклось по траве дымным ковром, чтобы вновь собраться в плотный сгусток и рвануться прочь, петляя среди древних сосен.