Свидание вслепую

И тут приезжает кто-нибудь из представительства родной страны, или не менее родной фирмы, а сопровождает его такая русская переводчица, во-о-от в такой коротюсенькой юбчонке и томно-обещающе тебе воркует: «Я тоже одинока вдали от любимого…»

Тут у любого устойчивого и убежденного партийца долг и преданность партии заткнутся, пока гормоны свое не отыграют маршем победным… Такого рода леваки случались, и не единожды. Я не каюсь, и не оправдываюсь, и не вижу своей неправоты. Это не на буровой в тундре на бесчеловечных просторах – вой на луну, не вой, а женщина с неба не свалится.

Зинаида промолчала. А что говорить?

А что она про такую жизнь знает?

Одно – когда муж, с которым постоянно вместе, в отпуск один рванул, и ему ажо припекло, как левого сексу хочется, это один расклад, а то, о чем рассказывает Захар – со-о-овсем другая песня. Когда мужик по полгода, а то и больше – без жены, пусть и горячо любимой? Многие ли мужчины способны справляться с такой вынужденной аскезой? А бог их знает!

Она усмехнулась своим мыслям.

– Ты что, смеешься? – спросил из темноты Захар.

– Представила единственное верное радикальное средство мужской верности, – призналась Зина.

– На судьбу евнуха намекаешь? Ай-яй-яй, Зинаида! – попенял Захар Игнатьевич. – А средство для женской верности тогда какое?

– А никакого! Любовь до гроба!

– Осторожней с определениями, Зинаида Геннадьевна, у некоторых неверных жен этот временной промежуток – от любви до гроба – бывает весьма коротким!

– Что-то там Шекспир намудрил, не иначе! – посетовала Зинаида.

– Да нет, не «али». До этого не дошло, правда.

Он, разумеется, все понимал: и каково Иринке ждать его месяцами, заново привыкать к его присутствию в доме, в постели, в жизни, пусть на пару недель, месяц, редко – пару месяцев. И Никитке – заново каждый раз с отцом знакомиться…

И каково это для женского здоровья – по столько времени жить без секса и тащить на себе решения проблем семейных, житейских, бытовых.

Только-только работа, зарплата и карьера начали свое становление…

Тут хоть сальто-мортале сделай, хоть наизнанку вывернись – ничего не изменишь.

Да и зачем? Это его работа – трудная, капризная, тяжеленная, но единственно любимая, то, что он умел делать по-настоящему классно, профессионально.