— Знаешь? — Я встретила его пристальный взгляд, иначе что-то еще стало бы признанием вины, даже если, вероятнее всего, было уже слишком поздно для этого.
— Вы с Бибианой лучшие подруги, и ты хотела ей помочь. — Я не ответила, но он, кажется, и не ждал моего ответа и продолжил тем же спокойным, ровным тоном: — Антонио дал тебе яд, когда просил убить меня, не так ли?
Я рассматривала возможность ему соврать, но он был мне нужен на моей стороне, и он терпеть не мог, когда ему лгали.
— Да, — ответила я тихо.
— Ты не рассказала мне об этом, потому что знала, что это твой шанс помочь Бибиане.
И поэтому ты отдала ей яд и велела свалить все на Раффаэле.
— Она так сказала?
— Когда мои люди везли ее к родителям, она упомянула, что Раффаэле был у них вчера, но она была на грани истерики, так что больше ничего не сообщила.
Биби жалела о том, что сделала? Или ее срыв был для видимости?
— Но почему ты не веришь, что это был Раффаэле?
Данте прищурился.
— Потому что он упомянул бы об этом, когда я его допрашивал.
Я кивнула.
— И что теперь?
Данте покачал головой.
— Проклятье, Валентина. Ты должна были прийти ко мне.
— Я и приходила к тебе. И спросила, можешь ли ты сделать что-то с Томмазо, но ты сказал «нет».
— Ты просила меня убить его, и я ответил, что не могу, потому что он не предатель.
Я фыркнула.
— Как будто это имеет какое-то значение. Ты убийца, Данте. Ты можешь убить, кого захочешь. Не говори мне, что никогда не убивал по другим мотивам, кроме защиты Синдиката.
Данте сжал мои плечи, придвинувшись еще ближе ко мне.
— Конечно, убивал. Но я сказал тебе «нет», и ты должна была меня слушаться.
— Потому что твое слово — закон, — с сарказмом сказала я.
— Да, — произнес Данте вполголоса. — Даже для тебя.
— Я бы сделала это снова. Я не жалею о том, что освободила Биби от этого жестокого ублюдка. Я только жалею, что должна была действовать за твоей спиной, но ты не оставил мне выбора.
Глаза Данте сверкнули.
— Я не оставил тебе выбора? Ты не можешь убивать моих людей!
— Он это заслужил.
Ты же видел, что он сделал с Биби. Ты должен был убить его за то, как он обращался с ни в чем неповинной женщиной, неважно, жена она или нет.
— Если бы я убивал в Синдикате каждого мужчину, который плохо обращается с женщинами, я остался бы едва ли с половиной своих солдат. Это мир грубости и жестокости, и многие солдаты не понимают, что как мафиози мы должны защищать нашу семью от этого, а не обрушивать на них наш гнев. Они знают, что я не одобряю их действия.
