Поздние же повести и рассказы («Смерть Ивана Ильича», «Отец Сергий», «Крейцерова соната», «Хаджи-Мурат») буквально заставляли пронзительно ощутить все несовершенство человеческой жизни. В поздней публицистике Толстой убеждал себя и других, что ему открылся смысл жизни, однако дневники того же периода свидетельствовали об обратном. Коварные соблазны и мучительные сомнения преследовали его всю жизнь. Бог Толстого был мне непонятен.
Две работы Толстого просто поразили меня — «Посмертные записки старца Федора Кузьмича» и «На каждый день».
Я впервые узнал о красивой легенде (теперь-то я уверен, что это быль) ухода императора Александра Первого от царствования в схиму.
Книга «На каждый день» попала ко мне совершенно неожиданно. Один мой знакомый, боготворивший Чехова, но недолюбливавший Толстого, узнав о моем увлечении, подарил мне один том 90-томного полного академического юбилейного издания его сочинений, в котором и была помещена первая половина названной работы. Это книга для ежедневного тематического чтения, которая, по замыслу автора, должна приобщить читателя к поиску смысла жизни, знакомя его с мировой сокровищницей мудрости.
Книга состоит из тематических подборок цитат и высказываний, в том числе самого автора. Приводятся цитаты из Библии и Корана, высказывания Будды, Магомета, Лао-цзы, Ницше, Гегеля, Канта и многих других. Изложенное в книге было для меня открытием. Такой концентрации человеческой мудрости в одном источнике до сих пор встречать не доводилось."
"Работа с этой книгой позволила мне интуитивно выработать медитативно-созерцательный способ погружения в смысл изложенного, то есть я научился читать не глазами, не умом (то есть не критически), а каким-то иным способом.
Каждую прочитанную цитату я как бы пропускал через собственное сознание целиком, и тогда являлась суть, которая выпадала в осадок. Если не удавалось получить «осадок» с первого прочтения, то операция повторялась до тех пор, пока цитата не становилась прозрачной. Это было серьезным достижением.
Однако воспользовался я им много позже.
В этот же период я пробовал подступиться к Достоевскому, но дальше «Записок из мертвого дома» не продвинулся — мрачно все и до отвращения знакомо. Открытием для меня стал Михаил Булгаков. Я по-новому прочитал «Мастера и Маргариту» и буквально проглотил «Собачье сердце», «Роковые яйца», «Дьяволиаду».
Мучительное рабство
Весна. На пороге тридцатитрехлетия в моей жизни начался почти десятилетний период обращения к поэзии.
