В мысли закрадываются подозрения, что отец связался с какой-нибудь голддиггершей из бараков, которая клюнула на его квартиру в центре. Иначе я даже не предполагаю, какого черта он тут делает. Если не увижу даму неземной красоты и скромности — пиздец.
Честно говоря, отец задолбал меня вляпываться в не тех женщин. Какая эта уже по счету? Черт знает. Он фигов добряк и рыцарь на белом коне. «Дама в беде» для него, как красная тряпка для быка — как только он понимает, что его новая пассия в чем-то нуждается — готов костьми лечь, чтобы решить все ее проблемы.
Личные, финансовые и другие.
Подхожу, оглядываясь на всякий случай, ко второму подъезду, как и было написано в сообщении. С третьего этажа доносятся дикие вопли и истошное тявканье собачки.
— …ТЫ ОПЯТЬ НЕ СДЕЛАЛ УРОКИ?! МАТЬ ДО ИНФАРКТА ДОВЕДЕШЬ, УРОДЕЦ МЕЛКИЙ…
Святое дерьмо… смотрю на белоснежные лилии в руке и понимаю, что выгляжу комично. Все равно, что приехать с ними в реальное гетто к какой-нибудь афроамериканке с шестью детьми, живущей на пособие.
Лилии, мать его.
Берусь за ручку двери, та с мерзким скрипом открывается, и я захожу в тусклый подъезд. Поднимаюсь на нужный этаж, чувствуя себя как в каком-то сюрреалистичном сне, и нажимаю на звонок, рассматривая обитую коричневым дерматином дверь.
Она открывается спустя минуту.
— Кристиан, рада вас видеть! — радостно произносит женщина лет пятидесяти. Обычная женщина, в обычном платье, с обычным каре из темных волос и обычным лицом. Все в ней обычно.
— Добрый вечер, — я протягиваю ей лилии, и она, ахнув и покраснев, забирает букет.
Отец пожимает мне руку и, притянув к себе, хлопает по плечу.
— Ой, вы проходите! Все уже приехали! Не стесняйтесь, я пока цветы в воду поставлю! — Женщина суетится, жестом приглашая меня внутрь, и убегает. Я делаю шаг в тесную прихожую и закрываю дверь, вспоминая, как ее зовут. Светлана Петровна? Светлана Павловна? Или вообще не Светлана?
На полу стоят несколько пар обуви. Одна явно отца, вторая — женские туфли, а две других… я задумчиво смотрю на стоптанные лодочки и какие-то бомжатские кроссовки.
Из другой комнаты доносится хлопок, звон и громкие ругательства какого-то мужика. Кажется, что-то про паленый алкоголь.
Черт побери, мне уже страшно, но я должен.
Сбрасываю обувь и иду в соседнюю комнату, куда убежала новая пассия отца.
— Добрый вечер, — приветствую я, делая шаг за порог и замираю. Губы сами по себе изгибаются в усмешке."
"Дьявол, а вечер может быть и не таким дерьмовым.
