Прежняя жизнь теряет цвет, блекнет, сохнет и скукоживается, как прошлогодний лист. И только то, что ждет впереди, за горизонтом горит, как восходящее солнце, даря надежду.
— Стой… Иначе я возьму тебя прямо здесь, — Кай, как и я, тяжело дышит, отстраняясь от меня. — Ты явно переоцениваешь мое самообладание.
— Ты кремень, — хихикаю, когда он ставит меня на ноги, но я успеваю почувствовать его твердое желание.
— Да уж… — тяжело вздыхает Кай и сгибается пополам, с шумом выдыхая. — Дай мне минуту прийти в себя.
Киваю.
Смотрю по сторонам. Даже тучи разошлись, давая волю последним лучам солнца.
— А где Ковбой? — вдруг произносит Кай.
Глава 28
Сначала мы пытались найти пса самостоятельно. Но потом все-таки пришлось сдаваться Иде Марковне. Юлина бабушка ждала на пороге дома, ведь мы конкретно опоздали.
И не только на пельмени.
— Звони отцу, — говорит Ида Марковна, когда мы все-таки загоняем Ковбоя домой с другого конца поселка.
Засранец сразу ломанулся к течной суке, его даже не пришлось долго искать.
Лежал там, у ворот с трагическим видом, мол, прямо сейчас умрет, если не потрахается.
И я его отлично понимаю."
"Платон приезжает через час, когда за окном хоть глаз выколи. Температура на уютной кухне Иды Марковны при его появлении снижается градусов так на десять.
— В машину, — только и говорит он.
Мы уходим. Платон так и стоит в верхней одежде, мрачный, как грозовая туча. Он явно отвык оттого, что кто-то вообще может ему перечить, пусть это и собственная мать. Платон твердо стоит на своем.
Если ему в этом доме не рады вместе с моей матерью, значит, он не будет тут появляться. Радикальная мера, и я не понимаю, неужели моя мать значит для него так много?
Мы сидим вместе с Юлей на заднем сидении какое-то время, а Платон так и не возвращается. Звонит его телефон. Юля аж подпрыгивает на месте.
— Надо отнести ему телефон. Это важный звонок.
Смотрю на нее в удивлении.
— Я боюсь, — шепчет Юля. — Он будет меня ругать.
В сердцах закатываю глаза. Вот так плохая девчонка.
Всего-то поехала к бабушке и теперь боится получить нагоняй от отца.
Беру телефон, который уже стихает, и возвращаюсь в дом.
Явно не вовремя.
— … Да ты ведь ее даже не любишь, Платон! — несется с кухни. — Зачем ты хочешь связать жизнь с женщиной, к которой ничего не чувствуешь?
— Мама, мне тридцать восемь, не восемнадцать.
— Не поверишь, но я в курсе, — язвит Юлина бабушка с долгим выдохом.
Не могу поверить, но она курит. Вот Юля удивилась бы.
