Поговорим начистоту.
Сажусь на кухне, пока мама ставит чайник на плиту.
— Скажу тебе прямо, мы теперь с Платоном вместе. И я очень тебя прошу больше не делать глупостей. Сейчас я убедила его вытащить тебя из этой задницы, но если ты не возьмешь себя в руки, то даже его связи не помогут.
— Я думал, тебе помог отец.
Мама закатывает глаза.
— Хватит от него помощи ждать, Костя. Послушай, прямо сейчас я очень счастлива, так что, пожалуйста, во имя всего, что я сделала ради тебя, не разрушай мое счастье. Запомни, я сделаю все, чтобы добиться своего.
Платон прав, Костя, и ты уже взрослый и у тебя своя жизнь. А я сделала для тебя все, что могла. Родила и воспитала, когда все от меня отвернулись, начиная от собственных родителей и заканчивая твоим трусом-отцом. Но я не вижу от тебя, Костя, благодарности, только одни проблемы. Постоянно. Я устала. Я не вытяну это в одиночку, если ты не возьмешься за ум. Однажды ты окажешься за решеткой, если не остановишься. И никакие связи тебе не помогут.
Очередная отповедь, что именно я виноват во всех бедах, которые обрушились на ее голову.
Как будто я просил ее рожать меня так рано. Это был ее выбор в шестнадцать лет, а не мой.
Глотаю обжигающе горячий чай, чтобы не сорваться еще больше. И спрашиваю только:
— О чем он должен поговорить со своей дочерью? Поставить ее в известность, что теперь встречается с тобой?
Мама стоит у окна. Она заварила чай, но пить его не садится. Смотрит в темную ночь, обхватив себя обеими руками, и усмехается.
— Встречаются подростки, Костя.
А в моем возрасте мужчины женятся на тех женщинах, которые дают им все, о чем они только могут мечтать.
Чай встает поперек горла."
"— Он… сделал тебе предложение?
— Всему свое время, Костя. Всему свое время…
Глава 11
— Юль, ты как?
Розенберг хмурится, заглядывая мне в лицо. Трясу головой, пытаясь отдышаться перед выходом на сцену.
— Нормально.
Если я скажу Розенбергу правду, он решит, что я сошла с ума, потому что я не могу найти объяснение этому странному ощущению.
Как будто кто-то наблюдает за мной. А это странно, учитывая то, что я выступаю перед огромной аудиторией. Такое ощущение неизменно только, когда в зале отец. Его взгляд я безошибочно чувствую, но, может, это потому что я знаю, что он здесь и смотрит на меня.
Розенбергу этого не объяснишь, тем более, у нас всего несколько секунд. Зал не умолкает.
— Выходим на «бис», — говорит Розенберг. — Держись за меня.
Беру его за руку, и мы бежим вместе к авансцене.
