Комната кружится перед глазами. Неудивительно, все мои органы сейчас испытывают кислородное голодание, кроме одного, в котором сейчас все четыре литра крови, что есть у меня в теле.
Нужно одеться, но я не могу справиться с пуговицами. Не знаю, как это смотрится со стороны, наверное, я похож на дибила, у которого вот-вот начнет течь слюна из уголка рта. Кое-как натягиваю батник, а джинсы на бедрах все равно не сходятся.
Берусь за ручку, но Юля вздрагивает, когда хлопает входная дверь в квартиру. Поздно.
Моя мама говорит без умолку и с каким-то восторгом, но тихо.
Слов различить нельзя. На часах полночь. Они как минимум не станут стучаться к нам, хватит с них и того, что наши вещи и обувь есть в прихожей.
Касаюсь лбом двери и жду, пока они перестанут ходить и исчезнут в своей спальне. Платон практически не говорит. Отделывается односложными ответами. До угона я следил какое-то время за его перемещениями. Тусовщиком Платон Дмитриев никогда не был, а вечера всегда проводил дома.
— Чаю хочу, — произносит Платон где-то поблизости.
— Будешь?
— Нет, я в душ, — моя мама бесшумно проходит по коридору во вторую ванную.
А Платон, похоже, остается на кухне.
И оттуда он прекрасно заметит, если я сейчас выйду из Юлиной спальни.
Юля подкрадывается ближе. Смотрит мне в глаза, а потом раньше, чем я понимаю, что происходит, берется за края моих расстегнутых джинс и спускает их до щиколоток.
— Что ты делаешь…
— Ты все равно здесь.
Кажется, я серьезно недооценивал эту девчонку.
— Не надо.
— Ты не хочешь?
Вопрос выдает ее неопытность.
Я с трудом стою на ногах из-за потери равновесия и не могу нормально смотреть на ее голые плечи и плед, под которым ничего нет, а она думает, что я ее не хочу.
— Еще как хочу. Но лучше не сейчас.
— Почему? Ты тут надолго.
Разве? А как долго люди вообще пьют чай? Никогда не засекал.
— Папа пьет чай очень долго.
Не хочу говорить об ее отце, когда ее пальцы снова возвращаются на мои боксеры. Она проводит сверху вниз, это больше похоже на щекотку, чем на ласку.
— Сильнее, — произношу раньше, чем понимаю, что говорю.
Она послушно сжимает пальцами, и я наклоняюсь к ее губам. Чтобы хоть как-то заглушить все те звуки, что рвутся наружу. Никогда особо не стонал, а сейчас просто не могу сдержаться.
Целую Юлю, пока она водит рукой по ткани. Это сошло бы для прелюдии, но сейчас, когда от одного движения я могу взорваться, я больше не могу.
Сдираю с себя боксеры, одной рукой. Даже пальцы дрожат, выдавая мое нетерпение.
