Сводный босс

Хватаю какую-то серо-розовую мякоть и надеваю ей через голову. Клубнично-карамельный запах проникает в ноздри, вызывая у младшего приступ эпилепсии, он каменеет в судорогах и пускает слюни. Как ей удаётся благоухать? Она же недавно блевала.

Обхватываю её ступню и не могу заставить себя засунуть в штанину. Я не извращенец, но её ступни... изящные и мягкие, с аккуратными розовыми пальчиками и с высоким подъёмом. Представляю, как сжимаю их вместе и задвигаю между ними член. Твою ж мать.

— Помимо петтинга в лифте, ты ещё и футфетишем балуешься? — ворчит матрёшка.

— Рассматриваю такой вариант, — честно киваю. — И ты рассмотри в качестве благодарности своему братику за спасение жизни.

— Надень уже на меня штаны, Большой брат.

«Большой брат» — младшему нравится.

Вздохнув, продеваю ноги в штанины и тащу их вверх по гладкой коже. Когда дохожу до линии её крошечных белых трусиков, жмурюсь. В этот момент я настоящий супермен, обладающий супервыдержкой, а под белым кружевом прячется криптонит, который способен уничтожить к херам эту мою сверхспособность.

— Держись за мою шею, — обхватываю руками узкую спину и поднимаю Сла-ву на руки.

— Я тяжёлая, — кряхтит гном-блевун, цепляясь за меня горячими пальцами.

Тяжёлая? Она пушинка. У моего младшего одна башка в возбуждённом состоянии больше весит.

— Если тебе выпишут клизму, дай мне знать, — сообщаю, когда мы подходим к машине. — Глупо упускать такую возможность.

— Иногда мне кажется, что я разговариваю с твоей ширинкой, — хрипит матрёшка мне в шею, и по руке немедленно начинают ползти мурашки.

— Так и есть. Гас-младший лично напечатал твой дресс-код.

— И всё-таки это не еда в «Пруденс», а защитная реакция организма на твой язык у меня во рту.

Отличное напоминание, что я был не последним, кто её целовал. И снова это дерьмовое чувство. Злое, грызущее изнутри. Желание посадить матрёшку под замок, и быть единственным, кто сможет к ней наведываться.

— Ты хотела сказать на язык твоего бройлерного экскурсовода?

Матрёшка даже розовеет на секунду и выпускает адамантовые когти мне в шею.

— Пошёл ты, Гас. У меня в глотке не такой проходной двор, как в твоих трусах.

Она его не целовала! Русская недотрога! Отличница-матрёшка! Солнце вылезает из-за туч, птицы поют громче, в штанах снова тесно, и я улыбаюсь. Я последний, кто её целовал. И я собираюсь сделать, чтобы так оно и оставалось до тех пор, пока она не уедет.

Аккуратно утрамбовываю матрёшку в кресле машины и везу в больницу.