Думаю, к утру точно найдём и разговорим как следует.
— Хорошо, Паш. А со стариком что?
— Да хоть бы что! Хотели допросить как свидетеля, но там с башкой совсем бардак. — Паша крутит пальцем у виска. — Отпустили, доставили домой. Внучка дедулю успела обыскаться. Он деменцией страдает. Но блин, какое счастье, что старик появился на другой стороне улицы.
— Да уж. — Я задумчиво потираю ладонью щетину и смотрю на часы.
Три ночи. Спать хочется адски, а ещё принять душ.
Выхожу из кабинета следователя, закуриваю и сажусь на скамейку.
Рядом припарковался Ерохин — сотрудник службы безопасности «Мет-строй». Непривычно, что я теперь без машины. Некоторое время точно.
Затягиваюсь, ощущая, как под рубашкой гореть начинает. Это хреново, надо занять руки. Чем угодно, только бы не трогать чёртовы шрамы. Триггернуло меня знатно. Пал Борисыч знал, чем зацепить. А в том, что это по его наводке подкинули гранату, я даже не сомневаюсь.
Оказавшись дома, стаскиваю с себя пиджак, пропахший гарью. В ванной — остальную одежду.
Забираюсь под душ, врубаю воду. Перед глазами пелена. Я упираюсь ладонями в настенную плитку и напряжённо дышу. Вода лупит по плечам, но легче ни хрена не становится.
Выбравшись из ванной, закидываюсь таблетками. Пью сразу же двойную дозу и добиваю себя бокалом виски. За руль я всё равно пока не сяду. А Вита, надеюсь, простит, если прилечу в не совсем свежем виде. У меня самолёт рано утром.
Ставлю будильник на шесть, фоном включаю телевизор. Отпускать начинает где-то через час. И такая усталость накатывает, что я сам не замечаю, как вырубаюсь прямо в гостиной.
Просыпаюсь от громкого монотонного стука — будто чем-то тяжёлым по башке ударяют. Я открываю глаза, таращусь в полоток. Повернув голову, смотрю на часы и несдержанно матерюсь. Опоздал, бля… Нахожу телефон, он разряжен. Зато телевизор до сих пор работает!
Удары продолжаются, я медленно осознаю, что стучат во входную дверь. Надеваю штаны и выхожу в прихожую. Кому тут неймётся? И так настроение паршивое. Впрочем, как и самочувствие.
Открыв дверь, я удивлённо вскидываю брови. Вита. Здесь. Рядом. Передо мной. На расстоянии вытянутой руки.
Её губы дрожат, глаза наполнены слезами. Не двигается и, кажется, не дышит.
— Твою мать… — качаю я головой и делаю шаг навстречу. — Малыш, прости.
Поднимаю руку и дотрагиваюсь до её гладкой щеки, осторожно убирая назад растрёпанные пряди волос. Такое ощущение, что она бежала. Бежала ко мне."
"— Твою мать?! Прости?! — переспрашивает Вита с надрывом.
