Дрожащими пальцами расстёгивает пуговицы на рубашке, обнажает шрамы. И замирает, испуганно приоткрыв рот. Хорошо, что не кричит в голос.
Странно, но женщин это уродство даже вставляло. Проблема в том, что Вита помнит меня другим.
— Испугалась? — спрашиваю тихо.
Она головой мотает и сглатывает, изучает каждый рубец. Я не тороплю. Вита девочка впечатлительная. Не сможет — я пойму и давить не стану, хотя адски её хочу."
"— Больно? — спрашивает Вита, поднимая взгляд и едва касаясь кончиками пальцев загрубевшей кожи.
— Нет.
— А здесь?
— Тоже нет.
Делаю глубокий вдох и с трудом сдерживаюсь. Меня кроет, почти трясёт от дикой похоти Вита чувствует это. Тянется ко мне губами, целует большой рубец. Нежно, почти неощутимо.
— А так? — спрашивает шёпотом. — Кирюш, так болит?
Не болит. Вообще не болит.
Завораживает, примагничивает. Приятно, щекотно. Ничего общего с болью.
— Нет, это не животное сделало, — с жаром произносит Вита, раз за разом покрывая поцелуями мою кожу. — Монстр.
— Почти.
— Неужели они на самом деле существуют?
— Ещё как существуют.
И у них человеческие обличья. Всё человеческое, только души нет. Правда, на войне она редко у кого бывает.
— Я думала, у тебя только на спине… Не ожидала, что и здесь тоже.
Из груди вылетает странный звук, похожий на свист. Смотрю, как Вита раз за разом касается меня губами, и сбито, неровно дышу. Она при этом шепчет что-то, приговаривает. Делает это так непринуждённо и естественно, что сложно прекратить. Кожа в тех местах воспламеняется и горит, но желание разодрать шрамы в кровь напрочь отсутствует.
Обхватив руками её голову, заставляю оторваться. В глаза смотрю. Зелёные, пьяные. В них слёзы поблескивают. Блядь, этого мне не хватало.
— Хватит, Вита. Всё хорошо. Уже всё хорошо. Давай я застегну рубашку, если тебя это отвлекает.
— Не надо. Не отвлекает.
— Я же понимаю, что шрамы никакого желания не вызывают. А я хочу тебя, твоего внимания. Хочу целовать, трогать, гладить, чтобы не думала ни о чём другом.
Хаотично застёгиваю пуговицы. Получается чёрт-те как, но это не столь важно сейчас. Потом разберусь.
Вита облизывает губы, делает глубокий вдох. Я приближаюсь к её лицу и с удовольствием целую. Глубоко, ненасытно — до дна испить хочу. Словно два года изнывал от жажды, а теперь вдруг нашёл целебный источник. Она отвечает на поцелуй так же рьяно, но потом отворачивается. Вот бы в голову к ней залезть и понять, в чём же всё-таки дело.
