Что такое, неужели в такую рань спать пошли? Однако, открывая своим ключом дверь, увидела, что гостиная залита призрачным белым свечением, и услышала голос Родиона:
– А Мишка увидел девочку и закричал: «Держи ее, хватай! Держи-держи!» И захотел укусить девочку… ам!
Раздался смех и визг Аришки.
Все понятно. Родион крутит девчонкам их любимый диафильм «Три медведя» и, как всегда, входя в роль, шутливо цапает Аришку на плечо. Она всегда начинала пищать, это доставляло девчонкам огромное удовольствие.
Свет из прихожей проник в комнату, и Родион выпустил дочь из объятий.
Кира и Катя, сидевшие сбоку, вскочили с непримиримым видом и вышли из комнаты.
«То есть меня так презирают из-за какого-то письма?! Из-за того, что было давным-давно?! А если бы я рассказала им, где и с кем провел прошлую ночь их добродетельный и обиженный папочка?!» – ожесточенно подумала Лиля.
– Мамочка, иди к нам, папа показывает про трех медведей! – позвала добродушная Аришка. – Пап, давай дальше!
– Солнышко, – ласково сказала Лиля, – иди чисти зубки, надевай пижамку, а я сейчас приду, хорошо?
Родион с явной неохотой выпустил Аришу из объятий.
Лиля закрыла за ней дверь и повернулась к мужу.
– Ну что, будем досматривать? – пьяно пошутил он.
Ну да, Родион был пьян, сильно пьян. Лиля еще больше рассердилась – ее всегда злило, когда он начинал пить при девочках.
– Сегодня ко мне приходила твоя… Наташа, – сказала она запальчиво.
Если Родион и смутился, он это очень умело скрыл.
– Ну что ж, – довольно равнодушно пожал плечами, – ты знаешь, оправдываться я не буду.
Захочу – завтра будет Даша, Глаша, Маша…
– Понятно, – высокомерно кивнула Лиля. – Ты, дорогой, главное – ни в чем себе не отказывай! Спокойной ночи!
Она вышла из комнаты.
– Вот и поговорили, – пробурчал вслед Родион. – Разошлись, как в море корабли!
* * *Лиля заперла на ночь свою спальню, однако Родион не сделал никаких попыток явиться. Да, он верно сказал: ни оправдываться, ни извиняться не будет. Ну что ж…
Лиля была оскорблена больше, чем признавалась даже самой себе.
И в этой странной пустоте, которая так внезапно окружила ее, она, как утопающий за соломинку, цеплялась за письмо Германа. Она помнила наизусть каждое слово, и голос его вкрадчиво, нежно звучал и звучал в ее одинокой ночи, очаровывая, заманивая:
«Больше шести лет прошло, но я помню все до мелочей: твою улыбку, глаза, черты лица… Все бы отдал, чтобы снова тебя обнять. Люблю тебя и нашу дочь. Как бы я хотел ее увидеть! Жаль, что это невозможно».
