Но в ту самую минуту, когда Сергей испугался, что Лиля не станет с ним говорить, или что-то случилось со связью и она не слышала его слов, вдруг раздался насмешливый мужской голос – забытый, но такой знакомый, что у Сергея замерло сердце:
– Ну, если Сергей Морозов по-прежнему влюблен в мою сестру, значит, все-таки есть в жизни стабильность! Ну что? Не узнаешь?
– Костя… – не слыша себя, прохрипел Сергей. – Котька!
– Ну, здорово, целинник, ударник, звеньевой! – засмеялись там, на другом конце провода.
– Твою мать! – выдохнул Сергей. – Котька?
И умолк, боясь, что все это ему лишь чудится.
– Ну, чего молчишь? Я это, я!
– Но послушай! – недоверчиво бормотал Сергей. – Я-то написал письмо, ни на что не надеясь! В каком-то незнакомом бородаче с края земли показалось что-то такое, до боли знакомое… Котька! Неужели это действительно ты?!
Константин расхохотался.
– Нет, я просто в себя прийти не могу! – счастливым голосом выкрикнул Сергей.
– Скажи на милость, какого хрена ты столько лет не объявлялся?!
– О, дружище, это длинная история! – протянул Константин. – Ты уверен, что тебя там не подслушивают серьезные товарищи в штатском?
– Да плевать! – сердито сказал Сергей. – Рассказывай!
– Да я уж и сам не помню, с чего все началось, – проговорил Константин. – Нет, лучше все при встрече. Я прилечу. Где увидимся? В Москве, в Ветровске?
– В Лондоне! – решительно ответил Сергей.
* * *"
"– Как ты думаешь, может быть, эта болезнь – наказание за мои грехи? – с отвращением спросил Герман.
Лиля пожала плечами. Ее меньше всего тянуло сейчас философствовать. Задача была куда проще: ухитриться сделать Герману укол – и заставить его выпить микстуру.
Его отказы следовать предписаниям врача были вполне объяснимы: лекарства от этой чумы двадцатого века еще не придумали, а то, что прописывал врач, носило только общеукрепляющий характер.
По большей части Герману хотелось, чтобы все его мучения (не столько физические, сколько психологические, ибо ожидание скорой, неминуемой, полной страданий, а главное – позорной смерти, несомненно, страшно терзало его) поскорей кончились. И все же ему хотелось жить, он надеялся на чудо, и Лиля понимала, что сейчас ее присутствие было как бы частью такого чуда, как бы подкрепляло самые безумные надежды Германа.
