Они меня чудом не пришили. А еще он, как я полагаю, проплатил московским ментам, чтобы устроить веселую жизнь Юнгерову. Не удивлюсь, если изначальный заказчик моего внедрения — тоже он. Я над всем этим долго голову ломал. Про последнее, врать не буду, точно не знаю, но чуйка подсказывает… А вот про лифт и про Пушкин — верняк. Не втыкаешься? Как же мне тебе это все объяснить по-быстрому…
Пистолет в руке Егора дрогнул:"
"— Ты заврался.
Штукин не согласился:
— Нисколько. Это вы все заврались. Юнгеров заблудился в твоем внедрении в угро.
Тоже мне — Корлеоне! Внедрил пацаненка — на страх врагам, себе на шею… Ты заврался, когда начал путать государственные интересы с юнгеровскими, да еще с личным желанием отомстить мне за Зою. Да, и не надо на меня так зыркать! Рамсы ты попутал, как говорят блатные. И Ильюхин заврался — сам по себе: одна половина головы знает, что делает подлое, а другая — знать ничего не хочет. Как в кино: тут помню, тут не помню… Но во всем этом дерьме были три человека, которые себе не льстили: Крылов, Гамерник и твой покорный пленник.
Было трое, осталось — двое. Двое, наверное, худших. Утешает только то, что самый плохой — все же Гамерник. Но при этой незатейливой математике я все равно — весь в говне. А как же? Деньжищи эти ты отдаешь Юнгерову. Гамернику вообще ничего не грозит, и он выходит из кровищи опять сухим… Нет, так я не согласен, ребята…
— Красиво излагаешь, — сказал Егор, которого монолог Штукина все же не убедил.
— Мне это напомнило приставание цыганок у метро: лопочут чего-то, гадают, а потом — хвать кошель и — поминай, как звали!
…Весь их этот разговор слушал Ильюхин, который находился в Пушкине рядом с пятью трупами. Полковник, прижав свой мобильный телефон к уху, отошел от места происшествия и бродил неподалеку, нервно грызя незажженную сигарету. Слышимость была не отличная, но вполне приемлемая. Подчиненные удивленно косились на Виталия Петровича, который только слушал свой телефон и не произносил ни слова.
А что было Ильюхину делать? Кричать, требовать чего-то? Так его голос все равно бы не был услышан, не донесся бы он до Валеры и Егора из явно брошенной трубки… Вот полковник и слушал молча. Слушал и не знал, что делать. А от того, что он слышал, вся эта чудовищная история с самого начала — приобретала некий иной смысл. И все одновременно всякий смысл теряло, потому что Ильюхин понимал: приближается финал.
