Сжигая запреты

Если бы Даня хотя бы не касался в других местах… Но он трогает непрерывно, не позволяя ни одной точке погаснуть.

Можно ли умереть от удовольствия? Сейчас уверена, что да.

Меня разрывает смертельной волной блаженства в тот самый миг, когда Даня, искусав мне плечо, с оглушающими рыками забивает мое лоно спермой. Его и без того огромный член в момент этой бешеной пульсации раздувается настолько, что я, выстанывая со слезами свое удовольствие, прихожу одновременно и в ужас, и в восторг.

Мы совокупляемся еще три раза. Иначе я процесс этой одержимой близости назвать не могу.

Он животный, агрессивный и жестокий. В нем нет ни капли нежности. То, что мы делаем – просто непрекращаемая агония похоти. Мы именно ебемся… Как говорит Даня.

Я вся мокрая. Не понять, где дождевые капли, где дождь, где сперма, а где моя собственная слизь, которой сегодня аномально много вылилось. Ничего из перечисленного не мешает нам продолжать. Напротив, это возбуждает с каждым разом сильнее. Мы заразили природу. Наших запахов больше, чем всего остального.

Многим больше.

Мы и друг для друга отравляющие. Озверевшие твари. Оглодавшие и свирепые. Все пороки, все нервы, все чувства наружу. Никаких адекватных границ не придерживаемся. Никаких запретов не соблюдаем.

– Полировать тебе член? – припоминаю слова, которые выбили меня из равновесия ранее.

После крайнего финала падаю на колени и полирую.

Он меня тоже вылизывает… Не гнушаясь ничем, что оставалось на моем теле.

Наверное, это и есть полное принятие друг друга. Хотя бы на физическом уровне.

А если есть оно, то значит, давно созрело и в голове. Просто нужно подождать.

И все же расстроиться этой ночью мне приходится. Потому как Шатохин, донеся меня до хижины, опускает у порога на ноги. Сам за мной в помещение не входит.

Какое-то время стоим неподвижно, пронизывая друг друга взглядами. Вижу, что он хочет зайти, и не понимаю, что ему мешает это сделать. Мне-то ладно, чертова гордость… Да к черту! Я ее забиваю порывом.

– Может… Останешься, Дань? – шепчу, выдавая за раз все чувства той влюбленной малолетки, которую Шатохин когда-то растоптал, и которая, несмотря ни на что, до сих пор во мне трепыхается.

– Твою постель намочил дождь. Где ты будешь спать? И вообще… Останься, Дань!

Да, я умоляю. Не могу иначе.

Но он мотает головой и выталкивает совсем не тот ответ, какой бы мне хотелось получить.

– Не думаю, что стоит, – заключает как-то убито, будто пристыженно и расстроенно одновременно.

А я остаюсь гадать, что значит эта фраза.