Сжигая запреты

«18203540…» – несколько раз мысленно повторяю, чтобы иметь возможность запомнить.

А уже после этого прокручиваю каждую цифру отдельно, пока в сознание не проявляется расшифровка.

1 августа 2035 – день рождения Дани.

40 – часть от моего года рождения.

«Интересно получается…» – не успеваю сформировать свое отношение к этому моменту, как взгляд натыкается на еще более очевидный факт Даниного помешательства на мне – моя фотография на его рабочем столе.

– Этому снимку года три, – брякаю невпопад.

Да Боже ж мой! Сегодня, что, день тупости?!

– Года три она здесь и стоит, – информирует Шатохин.

И, наконец, краснеет.

Не думаю, что это смущение… Хотя, возможно, именно оно! Я в принципе любому проявлению эмоций рада.

– Можешь смотреть, что хотела. Мне скрывать нечего.

– Как-нибудь потом… Обязательно!

Даня кивает и идет к холодильнику. Подскакиваю и я.

– Дань, Дань… – опережая, преграждаю ему путь. – Я обед приготовила… Давай поедим, – предлагаю запыханно.

Шатохин замирает. Глядя на меня, прищуривается.

– Все съедобное, клянусь!

Он… Не смеется, как должен. Не язвит. Не дразнит. Он не делает ничего из того, к чему я привыкла! Лишь кивает и садится за стол.

А я окончательно теряюсь.

Стараюсь не зацикливаться, правда. Но во время обеда Даня продолжает молчать, а во мне нарастает беспокойство. Едва дожидаюсь, пока он доест. Знаю, что голодных мужиков лучше не трогать, а на сытый желудок можно многое выторговать. В кои-то веки использую эти знания, потому как мне действительно очень тревожно становится.

Так вот, как только Шатохин сухо благодарит меня за еду и отодвигает пустую тарелку, выпаливаю:

– Можно я тебя обниму?

Он застывает. Долго не двигается. Даже взгляда на меня не поднимает. Смотрит куда-то вниз, на стол перед собой.

Я подрываюсь и едва ли не с разбега залетаю к нему на колени. Обвиваю руками и утыкаюсь губами в шею. И лишь дождавшись, когда обнимет в ответ, шепчу:

– Ты чем-то расстроен?

– Нет, не расстроен, – проговаривает так же тихо, как и я.

Пауза между нами в принципе не затягивается. Даня не увиливает.

– После Бога разрухи чаще всего приходит Бог стыда и робости…

Именно в этот миг я отчетливо ощущаю его смущение. Мне даже не нужно смотреть ему в лицо.

И я… Я просто делаю все, чтобы не усугублять это состояние.

– А-а-а… – выдаю еще тише. Не задействую голосовые связки, но растягиваю гласные: – После куража у ме-е-еня то-о-оже тако-о-ое быва-е-ет.

Даня снова вздыхает.