Сжигая запреты

Только разноцветные вспышки в глазах.

– Валите, – тот же голос. – Пусть придет в себя.

Перехватывают. С хрустом заводят за спину руки. Технично бьют по ногам, пока не падаю на колени.

Готовлюсь встретиться рожей с мокрой землей, однако прилетает в грудь. Толчок мощный, но это не удар. Площадь поражения слишком большая. Опаляющее тепло. Какие-то чувства за ребрами искрами рикошетят. С моих губ срывается стон. А потом… Родные пальцы на затылке. Щека к щеке. Всхлипывания, от которых все нутро волной идет.

– Даня… Данечка, посмотри на меня… Слышишь? Даня!!! Даня, это я – твоя Маринка!

Вдох-выдох.

Экстренная перестройка всех внутренних систем.

Моргаю. Моргаю. Моргаю.

И наконец, заставляю себя сфокусироваться.

– Маринка… – выдыхаю безмерно счастливо, но шок глушит все эти эмоции. – Маринка…

– Я… – подтверждая, часто кивает головой. Я вижу ее блестящие переполненные слезами глаза. Вижу ее мокрое лицо. Вижу, как она кусает губы, в попытках сдержать рыдания. – Даня…

– Не плачь, – подаюсь всем телом вперед, хотя сзади еще сдерживают.

– Слышишь? Пожалуйста, не плачь.

– Я не плачу, – утверждает она, стирая ладонями с моих щек кровь. – Пустите его уже, – просит спецов, и они без промедления подчиняются.

Обхватываю ее руками, едва не свалив в траву. Пока качаемся, перевожу дыхание и несколько раз сглатываю. Прижимаю очень крепко к себе.

– Все… Теперь все закончилось, – озвучиваю, когда сам это осознаю.

Маринка только кивает.

Собираясь с силами, подхватываю ее и поднимаюсь. А после, к еще большему своему изумлению, вижу Тёмыча и батю Чаруша.

Они сохраняют неподвижность, пока спецгруппа без какой-либо деликатности грузит в машины «скорой» три отбитых полутрупа.

– Ты рассказала? – выдыхаю едва слышно ей на ухо.

– Да… – шепчет куда-то мне в шею. – Я не могла позволить тебе их убить.

– Как ты… – сознание все еще крайне туго работает. Нет смысла спрашивать, как она узнала. Наверное, нет ничего удивительного в том, что она чувствовала неладное и копалась в моих переписках. Это же Маринка.

Сейчас волнует другое: – Тебе не страшно?

Она мотает головой, но от моей груди не отлипает. Боится смотреть по сторонам, догадываюсь я. Окутываю ее со всех сторон, настолько могу.

А потом… Из дома выводят замотанную в простыню девушку, и мне приходится в который раз охренеть от ебучей жестокости этого проклятого мира. Только сейчас допираю, о чем спорили эти ублюдки. Ее насиловали и собирались убить.

Худая. Еще меньше моей Маринки. Взгляд поднять не решается.