Табу

Интересно, ее еще не отогнали на штрафстоянку? А то заплатить мне будет за нее нечем, только если там не берут натурой…

****Лазарь****

– Сергей, это не серьезно,– отчитывал меня врач, настырно размахивая рентгеновскими снимками у меня за спиной, пока я собирал вещи. Его опасения были понятны, ведь я до сих пор не мог нагнуться, а если это мне и удавалось, то разогнуть меня могли только два здоровых медбрата. Но сил моих сидеть взаперти уже не было!"

"– Серёж, Михаил Львович прав, – Лена все это время сидела очень тихо, устремив свой грустный взгляд за окно.

– А кто спорит-то? Врачу всегда лучше знать. Но мне все это осточертело!

– Хорошо, только не забывай про сломанные ребра? И приезжай, хоть иногда, – врач бросил на кровать мою карточку и вышел из палаты, заложив руки за спину.

– Куда ты спешишь? – Лена встала и подошла ближе. Чувствовал, как ее руки взметнули вверх, готовясь упасть на мои плечи, но она в тысячный раз замерла, не решаясь прикоснуться.

Такая мягкая, робкая… Она из тех, кто всегда вызывает жалость и жуткую потребность утешить. Я уже все это прошёл. Видел и слезы, и радость, ощутил все этапы смены настроения. Она могла любить по утрам, а к вечеру ты превращался во врага, чьи провинности можно было искупить единственным способом – сгореть в аду, причем немедленно.

Лена вновь подняла правую руку и быстро, чтобы самой не передумать, коснулась моей шеи, там, где был еле заметный шрам, тянущийся от уха к ключице. Холодными, то ли от страха, то ли от смущения, пальцами зарылась в отросшие на затылке волосы. Она стояла на расстоянии вытянутой руки, но даже этого мне хватило, чтобы почувствовать ее дрожь.

– Домой.

– Ты стал таким чужим и холодным. Что случилось?

– Лен, это бессмысленный разговор. Мы много раз начинали его, и все заканчивалось всегда одинаково…

– Ты просто исчезал, – прошептала она, делая шаг ко мне.

А я стоял, как вкопанный, не в силах перебороть себя, чтобы повернуться и посмотреть в светлые безжизненно-голубые глаза. А когда-то они напоминали летнее небо, разлившееся своей бирюзой над пшеничными полями. Этот цвет обещал радость и беззаботность,  позволял дышать свободно и легко, а теперь  приносил лишь боль и ощущение собственной никчемности в её глазах.