Табу

Васька дураком никогда не был, считать умел, поэтому покорно позволил зачислить себя на мореходный факультет университета.

Как оказалось, у отца и для меня был приготовлен четко выверенный план, так сказать, пятилетка: университет, причем обязательно столичный, замужество, причем исключительно выгодное для политической карьеры отца, внук, так сказать, как закрепление прав на вольное пользование новой фамилией знаменитого зятя, переезд в столицу, чтобы утереть нос старшему брату, ну и как апогей удачи – восход карьеры, непременно на международной сцене политических действ.

Именно поэтому после одиннадцатого класса, вместо долгожданного летнего лагеря, в сопровождении конвоира-мачехи я отправилась в столицу, выбирать университет посолиднее.

Весь полет я уливалась слезами, надеясь, что отец передумает и отправит меня в лагерь хоть на месяц. Если честно, то я еще не видела отца таким строгим, сухим и сосредоточенным. Его взгляд медленно и абсолютно равнодушно проходился по мне, когда я рыдала у его ног, умоляя оставить меня дома.

Лишь изредка подергивающиеся губы говорили о том, что этот холодный человек о чём-то размышляет, снисходительно глядя на унижение дочери. Это было моей роковой ошибкой.

Он понял, что чего-то не доглядел, о чем-то не знает…

****

– Что, тебе там медом намазано? – заорал отец, едва успев перешагнуть порог съемной квартиры. Он бросил сумку в коридоре и стал быстро открывать все двери в поисках дочери.

– Да, намазано! Я же не спрашиваю, почему ты во Владик постоянно летаешь! Что, тебе там медом намазано? – я вылетела из спальни, в которой закрылась еще два дня назад, отказываясь разговаривать с очумевшей от ярости мачехой.

Отец стоял в центре гостиной. Его лицо было искажено гримасой гнева, брови дрожали, желваки быстро дергались, а красные пятна покрывали не только лицо, но и шею, открытую в расстегнутом вороте рубашки. С длинного черного плаща стекала дождевая вода, образуя огромную лужу на дорогом пушистом ковре.

Смотрела ему прямо в глаза, не уступая ни на мгновение. Озарение собственной обреченности больно било под дых, заставляя зубами цепляться за любую возможность отвоевать свое мнение.

– Ты как разговариваешь? – отец трясся от злости и абсолютного непонимания. В глазах была паника, он пытался понять, на каком этапе все пошло кувырком. Его план трещал по швам из-за прихоти взбалмошной соплячки. Никогда бы не подумал, что его Ося выдаст такой финт.