Табу

 – Расплодились, твари, самим жрать нечего, а тут ещё вы…

Хоть она и ворчала, тем не менее залезла во внешний карман сумки и достала огрызки колбасок-гриль, которые сегодня сжёг наш мангальщик.

– Не Рублевка, конечно, но зато крыша над головой, – Катя, видимо, заметила ужас на моем лице и стала торопливо объяснять. – Я ж тут родилась. Да что я, все мы тут родились, пупки у нас и то завязаны одинаково на один манер. Роддомом служил небольшой флигель за нашим домом, где и принимала старая акушерка, лечившая весь посёлок от любой хвори.

Она справлялась со всем, не утомляя уставших работяг лишними тонкостями серьезности того или иного заболевания, выписывала то, что можно было приобрести в заводской аптеке за две копейки, и всем становилось спокойно. Отправила в город всего однажды – деда моего, потому что испугалась, что сил не хватит ампутировать ногу, на которую рухнула чугунная крышка. Кстати, благодаря ему нам выделили дополнительную комнату и отдельную плиту в кухне. Уважало его начальство.

– Или боялось скандала на производстве? – проворчала я, таща неподъёмную сумку на четвёртый этаж.

– Это неважно. Всем стало хорошо. Деду дали повышенную пенсию, а мы с пятью братьями и родителями перебрались в огромную двадцатиметровую комнату.

– Огромную?"

"– По-ф-ф… конечно! – Катя открыла высоченную двустворчатую дверь. В нос ударил запах прелости и разношёрстной еды, вот только аппетита это не вызывало. Наоборот, хотелось положить два пальца в рот от такого аромата. Огромный коридор встретил нас заставленными стеллажами, деревянными ящиками, огромными чемоданами, металлическими тазами, на дне которых были написаны фамилии владельцев, чьи задницы побывали там, причем владельцы переписывались не единожды, по наследству с комнатой оставляли, что ли.

Катя сильно пнула дверь напротив, и оттуда высыпала детвора. Они мигом выхватили из наших рук котомки и умчались предположительно в сторону кухни, откуда тянулся запах кислой капусты.

– Все… сегодня никто не будет клянчить жратву, отдохну, – женщина устало плюхнулась на трёхногий табурет и выдохнула.

– Я пойду…

– Стоять! – женщина снова вскочила и, резво стянув с деревянного ящика детский велосипед, достала две банки. – Малиновое. Вкусное! Своим оглоедам не даю, а тебя угощу. Странная ты, смотришь иногда так, будто не понимаешь, куда попала и что происходит…

Ее слова долго эхом блуждали в голове. А ведь я и правда не понимала. Существовала, ожидая, что завтра все изменится, что все это чья-то дурацкая шутка.