Табу

Неделю назад поймал меня в ресторане. Попросил встречи, – Наскалов снова закурил, внимательно всматриваясь в тлеющий огонёк сигареты. – Говорит, жизнь хочет новую начать. С женой.

Последние слова явно были адресованы мне. Но он зря старался, я и без его помощи места себе не находил. Ждал момента, чтобы стартануть в сторону пригорода. Тело ныло от зудящего желания прижаться к Кошке, вдохнуть её запах и стереть из памяти это въедливое пластмассовое лицо.

– С кем? – взревел Моисеев, хватаясь за голову. – Они развелись много лет назад.

Да мы с Костей чуть заживо его не закопали. Он же рыдал как баба, стоя по колено в яме, которую сам себе и долбил в стылой земле. Рыл и рыдал в голос. Даже не пытался вымаливать прощения. Но за него тогда впряглись серьёзные люди, не было у меня полномочий, пришлось отпускать: заплаканного, униженного и обсосанного.

– Что, супружеский долг плохо выполнял? – нервно хохотнул я, не отводя глаз от бывшего «папы»."

"– Больной он. Извращенец! Мы еле довезли Оксану до больницы, когда нашли на полу супружеской спальни.

Не простая она, в панцире, под толщей которого такие страсти кипят! А замуж выскочила из вредности, назло всему миру, но наказала только себя. Он избивал, унижал, а она терпела. Принимала все, как наказание и продолжала улыбаться отцу, пряча синяки, прорезы и растоптанную душу. Не знаю точно, что у них там случилось, узнал только когда приехал в город по делам. И раз я не смог присутствовать на свадьбе, первым делом брат повёз меня хвастаться зятем, которого так удачно «подобрал» единственной дочери. Подъехав к особняку, мы услышали крик из открытого окна подвала, а дальше все как в тумане. Кровь, плачь, а потом и вовсе отключилась. А ведь могли и не довезти до больницы. Сердце у неё больное, порок обнаружили поздно. Дуры девки, ой дуры-ы-ы… из-за мужиков. Любовь у неё была до гроба юношеская, до сих пор, наверное, любит, – Моисей быстро достал телефон и стал набирать номер, автоответчик на котором бормотал что-то безразлично-невнятное.

– Что значит извращенец? – Наскалов произнёс слова, что комом стояли у меня в горле.

– Панфилов играл в крестики-нолики ножом прямо на ее коже, приковывал наручниками к батарее и измывался, пока она не отключалась. А Оксанка терпела, назло себе, отцу и своей любви неудавшейся. Так вот, я вас, дорогие мои, спрашиваю, какого хера он припёрся в наш город? И где, мать вашу, моя племянница?

Поздно ты, старик, о ней вспомнил… теперь она моя – еле слышно прошептал, сжав кулаки.