Тайная жемчужина

 – Пожалуйста, Джарвис, пошлите Армитидж и миссис Лейкок в ее комнату.

– Она ранена, ваша светлость? – спросил дворецкий, мгновенно утратив обычную сдержанность.

– Она мертва, – ответил его светлость, проходя мимо него в большой холл, где стояли Хаутон и слуга его брата, покрытый дорожной пылью и грязью.

Герцог внес жену в спальню и осторожно уложил на кровать, выпрямил ей руки и ноги, аккуратно расправил мокрую одежду, протянул руку, чтобы прикрыть ее мертвые глаза и дотронулся до серебристо-светлых волос, мокрых и покрытых грязью.

Опустившись на колени, он взял ее ледяную руку, прижал ее к щеке и заплакал.

Заплакал по своей пылкой юношеской любви, которая не принесла ни покоя, ни счастья той, которую он так любил. Заплакал по женщине, которую взял в жены, руководствуясь столь высокими идеалами, по женщине, которая только что лишила себя жизни перед лицом смертельной болезни, не пожелав принять помощи из его рук. Заплакал из-за своей собственной слабости и неверности. Заплакал от безысходности.

Он встал, понимая, что миссис Лейкок и горничная Армитидж уже какое-то время молча стоят у него за спиной.

Не говоря ни слова, повернулся и прошел через гардеробную в овальную гостиную.

Там, на секретере, лежало распечатанное письмо. Он не должен его читать, подсказал ему какой-то внутренний голос. Оно написано не ему. Но ведь она – его жена. И она мертва.

Он склонился над письмом, совершенно не испытывая любопытства. Просто надо узнать, что в нем, прежде чем поговорит с Хаутоном и слугой его брата.

В письме сообщалось, что лорд Томас Кент несколько дней назад погиб в драке, которая произошла в игорном доме.

Она понимала, разумеется, что в конечном счете вскроет это письмо. Она знала это с того момента, когда Дэниел передал его ей. Как она может не открыть его, не прикоснуться еще хотя бы раз к его жизни?

И все же она чувствовала обиду и даже гнев, потому что за четыре с лишним месяца поняла: она не излечилась от тоски, и должно пройти много месяцев, прежде чем она перестанет томиться по нему днем и тосковать по прикосновениям его рук по ночам.

Она поднялась, приготовила себе чашку чая, нарочито медленно выпила ее, неотрывно глядя на письмо у вазы.

И наконец она призналась себе, что оттягивала чтение письма не потому, что чувствовала обиду, и не потому, что боялась разбередить старые раны. Причина крылась в ином: ее огорчало, что чтение письма займет у нее всего несколько минут. И дальше – ничего, опять пустота и одиночество на долгое время.