Тай-Пен

Казаки выводили коней, проверяли подпруги, чистили ружья. Женщины молча набивали мешки сухарями, клали туда соль.

Воздух был натянут, как тетива, в нем смешались запах пороха, кожи и чего-то острого, предбоевого.

В предутренних сумерках, когда казачья полусотня начала строиться на Станичной площади, я впервые увидел амурское казачество без прикрас. Это была не блестящая гвардия с парадов. Из ворот выходило суровое, разномастное воинство, в котором нужда и отвага сплелись в один тугой узел.

Лишь немногие, в основном старики да сам атаман, имели лошадей, остальные строились в пешем строю.

На одних — вытертые мундиры, на других — все, что нашлось дома: все больше домотканые рубахи, подпоясанные кушаками. И почти все, как я заметил, были обуты не в уставные сапоги, а в мягкие меховые унты, больше годящиеся для охоты, чем для боя.

Я подошел к Елизару Фомичу, который, сидя на своем коренастом коньке, отдавал последние распоряжения.

— Негусто у вас с экипировкой, атаман, — сказал я, постаравшись, чтобы это не прозвучало упреком.

Он обернулся. В светлых, волчьих глазах атамана мелькнула горькая усмешка.

— А ты думал, мы тут на всем государевом живем? — Он обвел взглядом своих людей. — Нас за глаза «унтовым войском» кличут. Потому что на сапоги денег нет, да и в тайге унты сподручнее. Мундир — на смотр, как начальство сбирает, да еще на праздник. А в такой поход по тайге, по буеракам — что сам сшил, в том и идешь.

Он тяжело выдохнул, и суровое лицо на миг стало усталым.

— Жизнь тут, промышленник, не сахар. Бывало, желуди толкли и сыромятную кожу варили, чтобы с голоду не помереть. Землю пахать надо, скотину беречь, дом чинить, да еще и границу держать. На военную муштру времени почти нет. Казак на Амуре — он сперва пахарь, а потом уже воин. Да и казаки-то на амуре — сам, небось, знаешь: многие из работных людей пять лет назад поверстаны.

— А с пропитанием как?"

"— Да как… — Он махнул рукой. — Все больше «мурцовка»: сухари, значит, в воде покрошишь, постным маслицем польешь — вот и весь обед.

На таком харче много не навоюешь. Но что есть — тем и живем.

Я оглядел этих обветренных, разномастно одетых людей, их простые лица, осознавая, что за этой их внешней суровостью прячется каждодневный опыт отчаянной борьбы за выживание.

— Елизар Фомич, — тихо, но так, чтобы он услышал, сказал я, — как отобьем прииск, я помогу. Закупим сукно на мундиры, сапоги, коней.