Вторая граната пошла точнее – люди разбегались, кто-то рыбкой нырял за камни, кто-то метался, вопя, – в гуще народа и рвануло. Захлопали выстрелы – с замыкающих подвод углядели метателя. Пуля чиркнула о камень. Завыло над ухом. Он уже швырял третью гранату – куда-то в середину, где пожилой фельдфебель громоздил к пузу ручной пулемет. Теперь уж по всему обозу царила суматоха. Петруха спрятал голову, перекатился за соседнюю глыбу, выдернул чеку из последней гранаты. Уж коли всем сестрам по серьгам, то не забыть и про «корму»! Уже замахнулся, чтобы метнуть… и не поверил своим глазам.
В последней подводе ехала девушка! Она пыталась слезть на землю, опираясь на бледного юнца с горящим взором. Но ножка в отороченном мехом сапоге застряла, девушка упала – благо он успел ее подхватить, поволок, болтающую ногами. Словно магниевая вспышка озарила сцену – темная коса, заправленная под шапочку, смазливая мордашка, полумертвые от ужаса глаза… Он сам не понял, откуда такая лирика, – рука, уже метающая гранату, вдруг пошла в сторону, комок железа полетел в средоточие дыма и копоти, рванув под ногами ржущего коня в яблоках…
Он сполз со скалы, обдирая пальцы.
Спрыгнул на тропу, постоял, оглушенный, выбивая пробку из ушей. Потом дошло, что свою историческую миссию он выполнил и даже не погиб, засмеялся, принял вид чрезвычайно довольный и значимый и, не спеша, потрусил за своими…
Время сжалось.
Мозги работали лишь в одну сторону – уйти подальше! Проводник Федька приказал долго жить, хрен с ним, но как-то непонятно: куда идти? Не зная «брода», Субботин повел отряд на север и вскоре сам потерял ориентацию. Шли без привалов, пользуясь форой. На ходу чинили подводу, кормили лошадей, подсчитывали оставшиеся боеприпасы. Он втихушку, исподлобья обозревал потрепанное войско. Силы таяли, как снег на апрельском солнышке.
Восемь душ – угрюмых, израненных, смутно представляющих, что творится вокруг и каким чудом выбираться. Он не исключал, что скоро в зачумленных головах зародятся вопросы. А он не джинн из бутылки.
На кого в компании он мог положиться? Алцис – жесткий, неспешный, но вполне лояльный и не каверзный – погиб. Из тех, кого он знал, остался Лева Рыбский. Хитрый, изворотливый, бывший эсер, перебежавший пару лет назад в «большевизм».
