Тайга мятежников любит

Заинтригованно рассматривал невесть откуда взявшуюся девицу, почесывал козлиную бородку. «Не дай бог еще про клад спросит», – мелькнула мысль.

Но Катя молчала. Ждала ответа.

– Ишь ты какая, – помотал головой Сидорчук. – Ты так говоришь, словно ясно видишь этого чудика перед глазами… Боюсь даже спрашивать, откуда он у тебя в башке завелся. Увы, не знаком мне данный персонаж. Но вот что я тебе скажу – колдуны, они тоже люди. И если уж деревня заболела да скоропостижно померла, то и колдуну ничто не мешало.

Хотя и не факт – они же потчуют себя всякими отварами, снадобьями… умеют, хм, предохраняться. Но даже если выжил – чахнуть дальше одному на проклятой территории?.. Не знаю, не знаю. А ты уверена, что это деревенский колдун?

– Предполагается, – кивнула Катя. – Имелось в нем нечто магнетическое.

– Озадачила ты меня, – пожал плечами писарь. – Со старожилами бы тебе надо потолковать…

Как ни странно, но более толковую информацию предоставила бабка Василиса, когда огородами они вернулись на «пепелище».

Бабка была добренькая, поскольку, как воспитанные люди, они заскочили в местную лавчонку, накупили консервов, хлеба, сыра, и в данный момент Максим с мрачной физиономией выгружал покупки на стол.

– Да что ж вы сразу не сказали? – всплеснула руками бабка. – Знаем мы про Чахловку и про Мансурово знаем… Вам же к бабке Аграфене надо – через два дома доживает, на той стороне. Совсем она старенькая, лет, почитай, за девяносто.

Но память у бабки знатная – всю свою жизнь помнит, любые даты, события. Зайдите, если не боитесь – Аграфена любит поболтать. Смотрите только, чтобы не заболтала, а то она может.

– А чем же знаменита Аграфена, бабушка Василиса? – тут же сделалась кошечкой Катя.

– Так она же и сбежала с семьей из Чахловки, когда там люди подыхать стали! Просочились через кордоны, в Мансурово убегли, а потом полгода в лазарете лежали – проверяли их все, не зацепили ли смертельную заразу.

– Так если ей за девяносто… – Катя пошевелила губами, – то в девятнадцатом она совсем крошкой была?

– А как же, – хмыкнула Василиса. – Уж точно не было ей девяносто. Так и осели после в Астаховке. Отца-то ейного буквально через год на лесосплаве бревнами зажало, а мать Фенькина аж до тридцатого дожила, с Федотом из Гремячинской артели снюхалась, в стогу уединились, а Гришка – Фенькин воздыхатель – сгоряча и подпалил стог.