Не портянка, — кивнула женщина, — крупная вязка. Рановато для осени."
"— Или ничего на смену нет, или ноги обморожены, — предположил Колька.
— Это очень сложная дедукция, — улыбнулась она. — Хотя да, может быть. А вот рядом ногу поставьте.
Сделав то, о чем попросила Раиса Александровна, Колька убедился: отпечаток-то шире его, весьма немалой, ноги.
«Значит, действовал хладнокровно, не торопясь. Сразу открыть дверь не получилось, и, чтобы не шуметь и не следить, снял сапог и уперся в покрашенное.
Вот это выдержка. И вот это баба у нас!»
Пока Колька восхищался, комендантша вернулась на порог, открыла дверь, снова приступила к работе.
— Вот смотрите, Николай. Я якобы на шухере, так?
Градус Колькиного восхищения стал близок к кипению. Когда кто-то снова прошлепал по коридору, она помолчала, потом возобновила негромкую речь:
— Оживленно у нас.
— Согласен.
— Меня много народу увидит, пока, например, вы будете шуровать в комнате?
— Кто-то да увидит.
— Следовательно, один человек был. Зря вы на Бурунова и Таранца думаете.
«Ведьма, что ли? Мысли читает!» — умилился Колька, а вслух кротко соврал:
— Я на них и не думал.
— Пусть не вы, так Семен Ильич точно думал. И небось вам на меня сослался, на мои жалобы?
Колька лишь бровями дернул: да, мол.
— Они мне не по душе оба, — призналась она, — только опыт показывает: тонкие операции — не их. Они склонны к нарушениям, но бесхитростным, грубым.
Поколотить кого, стащить, что к полу не прибито…
— Раиса Александровна, вы бы излагали прямо. Времени нет, — деликатно признался Колька, — вы тут, может, и новый человек, а я за Ильича переживаю.
— Я тоже, — успокоила она. — Только я всего-то комендант, баба глупая, не милиция, не следователь, — охотно напомнила она, — предлагаю вспомнить, кто может сердце держать на этих двух. Понимаете меня?
Она наконец распрямилась, с наслаждением размяла поясницу:
— Старею, нет былой гибкости.
Вы помоложе, половчее, попробуйте смекнуть, как поступить лучше. До утра субботы никто увольнения не получит, это все, что я вам могу гарантировать.
Колька заверил, что все понял, сердечно распрощался и пошел размышлять.
Это заняло примерно три четверти часа. Потом Пожарский, заскочив в уже известный «кабинет» Ильича, где обретался он сам, выпросил ватман, тушь и перья, заперся в одном из свободных классов.
