Не нашел ничего лучшего, чем обернуть их в газетную бумагу и отчего-то был уверен: Лидию ничуть не смутит эта весьма не привлекательная упаковка…
Быстро взглянув на часы, он убедился: время почти пришло. Он всегда знал, в каком часу Лидия выходит с дочерью гулять. Он вообще знал о ней так много и одновременно - так мало…
Он знал, как светится ее взгляд, когда она улыбается. Знал, что когда ей хорошо и спокойно, цвет ее глаз напоминает безмятежную лазурь.
А когда она чем-то огорчена или обеспокоена - голубизна меркнет, приобретая тревожно-серые оттенки…
Он знал, как она смеется и как плачет. Знал все оттенки ее голоса. А еще - что муж ее совсем не заслуживал. Когда они были рядом… он смотрел на нее, как на какую-то бездушную вещь. А она на него - как на бога…
А он сам отдал бы все на свете, чтобы она просто на него взглянула… Не походя, не мимолетно, не как на всех остальных, а по-настоящему.
Чтобы увидела его. Увидела все, что он чувствует…
При каждой встрече с ней его сердце сходило с ума. Он хотел и одновременно страшился того, что она заметит, как он смотрит на нее, как преданно ждет ответного взгляда... Но она этого никогда не замечала…
Наверно, потому, что видела лишь одного мужчину.
И все же эмоции в нем бурлили, требовали выхода… И он с робостью первого, безответного чувства решился на то, чтобы положить ей под дверь букетик…
Просто для того, чтобы она улыбнулась.
И, может быть, наконец догадалась…
В мысли ворвался резкий шум - звук отворяемой двери… Он затаил дыхание, подался вперед, чтобы видеть все, что происходило внизу, и при этом оставаться незамеченным самому…
Лидия тихо охнула, завидев его букетик, и сердце его в это мгновение забыло, как биться…
Она наклонилась, бережно подобрала с пола цветы. Ее тонкие пальцы коснулись бархатных лепестков, а губ коснулась улыбка, от которой все внутри него восторжествовало, запело…
Ей понравился его букетик!
Он с восторгом, с щемящей нежностью смотрел, как она ласково гладит лепестки цветов, как подносит их к лицу, чтобы вдохнуть аромат: чуть резкий, горьковатый…
В этот момент он жалел лишь об одном: что не мог кинуть к ее ногам более породистые, дорогие цветы.
