Мне захотелось треснуть его по глупой башке тяжёлым бронзовым письменным прибором, которым, кажется, никто никогда не пользовался по назначению. Ведь объясняла же, что ничего не жгла. Да и зачем бы мне жечь завещание человека, о котором несколько дней назад я даже не слышала?
Минут двадцать я и пыталась втолковать сыщикам, что ничего не могла сжечь, потому как мне не было в том никакой пользы. А в галерее оказалась из-за картин, которыми хотела полюбоваться. А в пепельнице рылась, потому что страшно любопытна. Увидела, что кто-то что-то сжёг, и решила узнать, что именно.
Каюсь, виновата, но только в этом. Никакого завещания не уничтожала, никого не убивала, ничего не украла…
Наверное, они не очень мне поверили. Покосились на мою сумку, но, быстро сообразив, что пропавшая шкатулка в ней не поместится, обыскивать не стали. Выяснили, что я тут делала, дали мне подписать бумагу, кажется, протокол. И отпустили!"
"Через полчаса оперативная бригада покинула дом. Тело Анны тоже увезли, как пояснил Греков, для вскрытия.
– Совсем молодая, как её жаль! – сокрушался он. – Это мы все виноваты, зачем оставили одну?
Он взглянул на Инну Николаевну, и я догадалась, о чём он думает, точнее о ком. О Юрике, голос которого слышал, проходя мимо кабинета. Интересно, сказал ли он об этом следователю?
– Да, жаль, что никто не сумел удержать её от рокового шага, – вздохнул хирург Аристархов и тоже бросил быстрый взгляд на Инну Николаевну.
Кто-то, велел горничной накрыть стол к чаю. Общество оживилось и принялось почти весело рассаживаться за столом.
Расходиться никто не желал, хотя за окнами стояла глубокая ночь и все ужасно устали. Даже Никита, которого я упорно пыталась отправить домой, заявил, что уйдёт только вместе с остальными. Он был очень огорчён тем, что оперативники не снизошли до беседы с ним.
За чаем обсуждали трагические события длинного, жуткого дня. Смерть Анны стала для присутствующих полной неожиданностью, а её причина – загадкой. Во всяком случае, именно так все и говорили друг другу. А что там кто думал про себя, откуда мне знать.
Постепенно разгорелся спор, мнения разделились, и публика разбилась, по выражению Никиты, «на три неравных половины». Первая утверждала, что это самоубийство. К этой «половине» относились Греков с Аристарховым, убеждавшие остальных, что бедная женщина не смогла пережить смерти любимого мужа. (Гм-м).
– Ага, совесть её загрызла, что поганками человека отравила, – услышала я чей-то тихий голос. Судя по голосу, это сказал Эдик.
