Взяв лапку двумя пальцами, он помотал ею в воздухе и вдруг швырнул в огонь. Охнув, Уайт сунулся в камин и вытащил ее.
– Бросьте, пусть сгорит, – сурово сказал солдат.
– Если вам она не нужна, Моррис, – ответил тот, – отдайте мне.
– Ни за что, – уперся его друг. – Я кинул ее в огонь. Если вы ее берете, то пеняйте на себя, я ни при чем. Будьте умником, отправьте ее обратно в огонь.
Тот помотал головой и внимательно осмотрел свое приобретение.
– Как вы это делаете? – спросил он.
– Возьмите в правую руку и назовите желание, – сказал сержант, – но я вас предостерег.
– Прямо «Тысяча и одна ночь», – сказала миссис Уайт, начиная накрывать к ужину. – Загадал бы ты мне четыре пары рук в подмогу.
Муж вынул талисман из кармана, и тут все трое расхохотались, потому что сержант, изменившись в лице, перехватил его руку.
– Если решитесь, – хрипло сказал он, – то загадайте что-нибудь разумное.
Мистер Уайт сунул лапку в карман, расставил стулья и жестом пригласил друга к столу.
За ужином про талисман не вспоминали, а после ужина вся троица завороженно слушала вторую часть солдатских приключений в Индии.
"
"– Если про обезьянью лапку такая же сказка, как все, что он тут наплел, – сказал Герберт, когда за гостем, досидевшим до последнего поезда, захлопнулась дверь, – то от нее будет мало проку.
– Ты что-нибудь дал за нее, отец? – спросила миссис Уайт, пытливо взглянув на мужа.
– Сущую ерунду, – ответил тот, слегка розовея. – Он не хотел брать, но я настоял. Он опять велел выбросить ее.
– Ой, как страшно, – с притворным ужасом сказал Герберт. – Теперь нам не миновать богатства, славы и счастья. Знаешь, папа, для начала пожелай стать императором – хватит тебе быть подкаблучником.
И он побежал вокруг стола, спасаясь от оклеветанной миссис Уайт, потрясавшей салфеткой.
Мистер Уайт вынул из кармана лапку и с сомнением посмотрел на нее.
– Не знаю, право, что и загадать, – промолвил он. – Все у меня вроде бы есть.
– Для полноты счастья не хватает только расплатиться за дом, правда? – сказал Герберт, обняв его за плечи.
– Вот и загадай двести фунтов, ведь за ними все дело.
Сконфуженно улыбаясь собственному легковерию, отец зажал талисман в руке, а сын с торжественной миной, которую он подпортил, подмигнув матери, сел за пианино и взял несколько звучных аккордов.
– Я хочу двести фунтов, – отчетливо произнес старик.
Пианино бравурно отозвалось на эти слова, но отчаянный вопль старика покрыл все звуки. Жена с сыном кинулись к нему.
