Ирочка уверяла своего собеседника, что Олегу пришлось потерять все, чем он дорожил, к чему стремился. Мол, они были вынуждены уехать сюда, в Краснокаменск, вернуться к тому, от чего он когда-то бежал, начать все заново. И он преуспел в новом деле так же, как в предыдущем. Она сказала: «Олег упорный, а это качество я ценю, потому что и сама такая. Упорная». Она и вправду такая. Была.
Старик замолчал, видимо, под наплывом нахлынувших эмоций. Глаза у него стали влажными, и он вытер их рукавом старого ватника.
– Федор Игнатьевич, а этот человек, он ей угрожал, Ирине? – спросила Патриция, чтобы заставить его рассказывать дальше.
Ей казалось, что вся эта история очень важна, в ней кроется причина, по которой кто-то вызвал лавину, что погребла под собой практически всю семью Девятовых.
– Угрожал? Нет, пожалуй, я бы так не сказал. Он, скорее, смеялся над Ирочкой, издевался, что она вынуждена жить здесь, в глуши, драить унитазы, обслуживать богатеньких гостей, готовить еду и рассуждать про оленье молоко. Говорил, что никогда не поверит, будто жизнь здесь – именно то, к чему она стремилась, потому что слишком хорошо помнит ее прежнюю.
Она отвечала, что прежняя Ирина давно умерла, и есть только та, которую он видит сейчас. И ей всегда хотелось быть с Олегом, все равно где, как и какой ценой. Он – ее муж и отец ее детей. Она так сказала: «Он, а не ты. Прими это как данность, отпусти меня и уезжай», а он ответил, что приехал за ней и никуда один не уедет. Она, кажется, заплакала, было не видно ничего из-за снега, только слышно.
Она все повторяла: «Уезжай, уезжай. Ты опять что-то себе придумал. Как тогда. Как раньше. Ты придумал меня. А я совсем другая, и мое место здесь», и тогда он заорал, что она похоронит себя здесь, и если она сейчас не уедет с ним, а останется, то выхода уже никогда не будет. Только смерть.
– Ну вот, а вы говорите, что он ей не угрожал, – укоризненно сказала Патриция. – Что же это тогда, если не угрозы. Он угрожал ей смертью. И теперь Ирина Девятова мертва. Так же, как и ее муж.
– Не знаю, мне кажется, он все-таки имел в виду не физическую смерть, – с сомнением в голосе сказал старик. – По крайней мере, я точно знаю, что Ирочка его совсем не испугалась. Она ответила: «Ну и пусть. Это тебя не касается. Это моя жизнь, и я сама ее выбрала». Тогда он спросил, за что она себя наказывает. А она сказала: «Закончим этот разговор. Он мне неприятен, и ты все равно меня не поймешь. Уезжай, я очень тебя прошу». Вот, пожалуй, и все.
