Патриция с благодарностью посмотрела на него, поскольку умудрилась все прослушать.
– Там на улице старик-сторож, который работает на ферме, – медленно и очень отчетливо произнесла Карина.
Ее ярко накрашенные алой помадой губы, двигаясь, напоминали какой-то хищный цветок. Саррацения – вот как он назывался. Из трубочки, которую создавал цветок, было не выбраться, если какому-то паучку или мухе не повезло оказаться внутри. Вот и рот Карины отчего-то напоминал Патриции такую вот смертельную ловушку.
– Я шла к дому и увидела его, – продолжала тем временем Карина.
Интересно, и чем ее мог так напугать безобидный Федор Игнатьевич? – Он лежит на дорожке, головой в сугроб. Я думала, ему плохо, и наклонилась, чтобы помочь. А он, а он…
Она задышала широко раскрытым ртом, словно испытанный там, на улице, ужас настиг ее и сбил дыхание.
– Он мертвый, – наконец договорила Карина. – Понимаете, мне кажется, что его убили.
* * *
С того момента, как я проснулся ночью от того, что кто-то громко кричал «Беда!» и требовал одеться и выйти на улицу, потому что на нас идет лавина, я так и не пришел в себя.
Сон между часом и двумя ночи – самый крепкий и сладкий. Выдергиванье из него сродни крепкому удару в челюсть, после которого очертания предметов расплываются перед глазами.
Именно поэтому все, что происходило дальше, было словно в тумане. Я машинально оделся и собрался, захватив все самое ценное из номера. Паспорт, визитки, телефон и зарядка к нему, очки и лекарства лежали в небольшой сумке, которую я предпочитаю держать при себе.
Что бы ни ждало впереди, я был к этому готов. По крайней мере, тогда мне так казалось. Боже, как я ошибался. К тому, что на месте дома, в котором жил Девятов, окажется подпирающий небо сугроб, погребший под собой и самого Олега, и всю его семью, я готов не был.
Конечно, я принял в спасательных работах самое активное участие и не потому, что так уж рвался его спасать, а именно из-за поглотившей меня растерянности, непонимания, как жить дальше, если окажется, что Девятова больше нет.
Несколько часов я махал лопатой. Таких физических усилий я в своей жизни не прикладывал, наверное, никогда. Но я копал и копал, отчего-то уверенный в том, что именно мне повезет наткнуться на Девятова под снегом. Я представлял, как моя лопата уткнется во что-то мягкое, я наклонюсь, чтобы счистить налипший снег с его лица, он с трудом откроет глаза, уставится мне в лицо, разлепит спекшиеся губы и прошепчет: «Это ты? Очкастая рыжая жаба».
