Потому что я слабак и размазня, очкастая рыжая жаба.
В устремленных на меня глазах я видел непонимание. Конечно, они совершенно не понимали, о чем я говорю. В этом было все дело.
– Расскажите все, Аркадий Петрович, – попросила эстонка Кайди Ратсепп.
Ну, как попросила. Скорее, приказала, по крайней мере, в ее тоне было что-то такое, что я не посмел отказаться и начал рассказывать. Обо всем. О физико-математическом классе, в котором я оказался изгоем. О травле, которую возглавлял Олег Девятов. О мокрых штанах и попытке самоубийства.
О психиатрической больнице и переводе в другую школу, которую я воспринял как спасение.
Я рассказывал, как после школы сразу уехал из Норильска, чтобы не жить в одном городе с Олегом Девятовым, поскольку все школьные годы я продолжал мучительно вздрагивать, даже если просто издали видел его на улице. О том, как детская травма вела меня по жизни, заставляя покорять одну вершину за другой. Горные в том числе. О бесконечных сеансах у психотерапевтов, чтобы избавиться от мучающих меня ночных кошмаров.
О том, что мне удалось справиться, выздороветь, забыть о детских унижениях, но в одну секунду мое спокойствие оказалось разметанным в пух и прах, потому что здесь, в «Оленьей сторожке», когда я в первый раз шел на склон, я натолкнулся на Олега.
«Охренеть, очкастая рыжая жаба, это ты, что ли? Вот так встреча. Хорошо выглядишь. Наверное, больше в окна не выходишь и постель не мочишь по ночам, а?» – сказал он, и бесконечное унижение, страх и ненависть к этому самодовольному круглому лицу вернулись.
Я не стал рассказывать об апофеозе накрывшего меня позора, о том, как незамеченным пробирался в дом, чтобы сменить мокрые штаны, и почти сутки не выходил из своего номера, сославшись на метеочувствительность и головную боль. Это бы было слишком, но, кажется, они поняли, что я чувствовал в тот момент. По крайней мере, на обращенных ко мне лицах я видел сочувствие.
– Понимаете, я больше не мог кататься, – вздохнув, сказал я. – Я даже представить себе не мог, как Олег, стоя у подножия склона, будет оценивать мое мастерство.
Поэтому я действительно не вставал на лыжи и вообще не доставал их из стойки. Я хотел уехать, но это выглядело бы как бегство. По всему выходило бы, что Девятов победил, на этот раз навсегда, а я не мог этого допустить, потому что с этим не справился бы ни один психотерапевт. Мне просто нужно было время, чтобы понять, как быть дальше. И я остался, чтобы дать себе время для раздумий. И тут сошла лавина.
