Занятно…
Но останавливаться и размышлять было некогда: муж уже отпирал каюту Аурелии, и я, глубоко вдохнув, пытаясь унять волнительную дрожь, вошла внутрь.
* * *
Беспокоило меня гадание или нет – и я сама определиться не могла. Но одно то, что я до сих пор о нем думала, помнила каждое слово креолки, и так и эдак старалась это слово трактовать… говорило, что все же беспокоило."
"Аурелия сидела на полу, разрисованном мелом, бросала на те рисунки ракушки диковиной формы и бормотала себе под нос. На меня она бросила единственный взгляд: черный, тяжелый, совершенно осмысленный.
В тусклом освещении каюты ее глаза казались двумя опалами – столь же холодными и бесстрастными.
– Гадаете, кто отравил мадам Гроссо? – спросила я, когда убедилась, что первой креолка не заговорит.
Та и теперь не ответила. Но вновь бросила ракушки и хотя бы дала знать, что слышит меня:
– Зачем ты пришла?
Я села, посчитав это приглашением к разговору. Не на пол, а на стул, который подтянула ближе к разрисованным доскам.
– Из-за дочери, разумеется.
Вы столь много наговорили тем вечером, что разве я могла не прийти?
– Лже-е-ешь… Ты ведь не веришь в гадания.
Она хмыкнула отчетливо и снова поглядела на меня. Задумчиво, будто прикидывала что-то. Как ни храбрилась я, но почувствовала себя неуютно.
– И правда – не верю, – не стала лукавить. – Но я мать. Если есть хотя бы мизерная вероятность, что вы правы, разве могу я отнестись к этому равнодушно? Вы не думайте, что я от капитана и буду что-то требовать от вас: я заплачу!
Как ни казалось это фальшивым, я немедленно вынула ридикюль и, опускаясь ниже к Аурелии, положила перед ней пару немецких марок.
Креолка не возражала. Даже, безразлично скользнув взглядом по золотым монетам, изволила ответить:
– Тебе бояться нечего, дочке твоей тоже. Я ошиблась. Другая чистая душа со славянской кровью никогда не ступит на землю.
– Мадам Гроссо? – чуть слышно, едва шевеля губами, спросила я. – Вы знали, что она русская?
Креолка не ответила. Неловко, торопясь, я положила перед нею еще пару монет, потом еще одну.
Но говорить более она, кажется, не собиралась.
Неужто на этом все?..
Признавать поражения я ужасно не любила, тотчас начинала злиться – злилась и теперь. Но то ли слова креолки относительно Софи заставили меня смягчиться, то ли я еще надеялась на что-то. Договорила вполне мирно:
– Я отчего-то думаю, Аурелия, что обер-лейтенант Вальц не прав – вы не убивали мадам Гроссо. Вы недолюбливали ее – хотя и служили ей – но не убивали.
