Наши дыхания смешивались, воздух казался горячим.
— Да, — шевельнула губами. — Да, я хочу…
— Чего? — продолжал сладкую пытку.
— Тебя, — сдалась.
Окончательное поражение.
Ладонь Кирилла легла на мое бедро, а губы приникли к моим. Инстинктивно я подготовилась к чему-то ураганному, сумасшедшему, ждала дерзкого, наглого вторжения, как это бывало раньше.
Но сейчас он сдерживался, целуя меня.
Его горячие, твердые губы приникли к моим, нежно поддразнивая. Язык пробежался по кромке губ, лаская, вызвав у меня протяжный стон.
Он начал целовать мои губы, начал с нижней — покусывая и посасывая мягко, втягивая дальше и глубже в поцелуй, который начал набирать обороты.
Я устроилась на его бедрах поудобнее, очевидно вызвав у Кирилла новый приступ «крайнего неудобства» в штанах, отчего он издал глухой стон и начал целовать меня активнее, вклиниваясь языком между губ.
Его стон пронесся по моему телу горячей лавой, дрожью и сконцентрировался между ног.
Поцелуй с ним был самым приятным, из того, что я чувствовала в последние несколько лет. Клянусь, я бы целую вечность провела так — сидя в машине, целуясь, пуская в ход губы и язык, пытаясь насытиться, понимая, что насыщения не будет.
Ладонь Крестовского легла на грудь, как знак, что на одном поцелуе мы не остановимся. Черт… Нет, рано? Или да, пора бы уже?
— Останови меня, — попросил Кирилл, отрывая губы от моих.
Его глаза сверкали в полутьме, как яркие звезды, пленяли.
Жаркое дыхание овевало мои губы. Прерывистые, частые вздохи с двух сторон. Мы оба были на грани, в той самой мучительно-сладкой паузе, которая наступает перед окончательным «да» и лишь подстегивает воображение, обостряет ощущения.
Грани стираются, невозможное превращается в реальное, желанное — в близкое и доступное. Я провела ладонями по шее Кирилла, сомкнув пальцы в замок и села поудобнее.
— Оу… — выдохнул. — Ты совсем не хочешь дать мне шанс побыть джентльменом.
— Не хочу тебя останавливать, — призналась я. — И не буду.
Я первой прикоснулась к его губам своими, а он словно только этого и ждал — последней отмашки. Крестовский стиснул меня крепче, сдавил так, что воздух встал комком в легких, все мышцы тела одеревенели и застыли, а когда он немного ослабил хватку, волна дрожи прокатилась по телу, сметая преграды и сомнения.
Губы Крестовского жалили мои, вступая в безжалостную схватку.
