Такова жизнь

Достойная смена классике. Впрочем, Гриша был всем доволен. Да что там доволен! Гриша был по-прежнему счастлив.

Потом выяснилось, что у «прелести» легкая форма астмы. Посему ей нужен, да нет, просто необходим, свежий воздух. Стали подыскивать дачу. Где там! То, на что «прелесть» обращала свой взор, было не просто недоступно, а заоблачно. Космически нереально.

Конечно, ей хотелось в старые дачные места – на Казанку или Ярославку. Но там стояли насмерть прежние владельцы – остатки не съехавшей с любимой проклятой родины, наследники прежних титулованных владельцев – актеров, академиков, писателей и партийных бонз.

Впрочем, со всех сторон на них лезли, напирали, давили богатством и основательностью особняки нуворишей – окружение и захват. Но они держались изо всех последних сил, подпирая ветхий штакетник бревнами и латая ржавым железом текущие дырки на крыше. Они упорно сажали петрушку и редиску, которая, естественно, не всходила, обрезали бурно разросшиеся волны белоснежных гортензий и жасмина, похожие на сказочные сугробы, и аккуратно срезали заржавевшими ножницами разноцветные флоксы – в букет на летнюю террасу. Цветок бледно-розовый, с малиновым ярким глазком посередине, густо-фиолетовый и нарядно-белый – в старый, с отбитым носиком, керамический кувшин. Красиво. Флоксы божественно пахли и украшали скромный обеденный стол, застеленный ветхой липковатой клеенкой.

Но натюрморт был прекрасен – жизнеутверждающего цвета яркий свекольник с белоснежным пятном сметаны, салат из огурцов и редиски, купленной утром на станции у местных бабулек, котлеты в эмалированной мисочке – тоже травмированной – с черным глубоким глазком отбитой эмали.

Все это еще так напоминало прежнюю, счастливую жизнь. Если не оглядываться вокруг. Но нет, враг не дремлет! И враг действительно не дремал. Хотелось заткнуть уши и закрыть глаза.

Эти участки почти не продавались. Но у Гриши сладко щемило сердце, когда он видел через редкий штакетник такую жизнь. Вспоминалось детство, обычное детство московского мальчика из интеллигентной семьи.

И снятая в Загорянке дача – всего-то комнатка и терраска. Керогаз на высокой табуретке, и бабушка в фартуке, снимающая пенку с земляничного варенья, и усталая мама в легком сарафане, читающая в гамаке.

Гриша жалобно звал хозяев, те подходили к забору и отчаянно качали головами – нет-нет, не продается. При этом они пугались и расстраивались, видимо, чувствуя, что придется, придется расстаться со своим добром. Вынудят.