Талисман Белой Волчицы

Но зачем было кому-то косяк отрывать и снова его прибивать, если баня недавно срублена?

— Молодец! — Михаил от восторга припечатал ладонью колено и повторил:

— Молодец, Егор Лукич! Я тебе за догадливость премию выпишу! Двести рублей!

— Я ведь еще не все обсказал, Михаил Корнеич, — и он с явным торжеством посмотрел на купца. — Баньку, после мытья, не иначе как в субботу или в воскресенье выскоблили, на крайний случай, в понедельник. А сегодня что? Четверг. Значит, клейма подсунули в последние два-три дня.

Уже после смерти Генриха Ивановича.

— Дай-ка я тебя расцелую, Егор Лукич! — Кретов обнял и троекратно расцеловал урядника. — Ты ведь, дорогой мой, не только репутацию Генриха Ивановича спас, но и мою веру в человечество. Оказывается, не все уж так погано в этом мире, а? — Он вновь облобызал Егора и весело заявил:

— Нет, за такой подвиг двухсот рублей мало! Триста рублей премии и новое обмундирование за мой счет! Идет, Егор Лукич?

— Идет! — усмехнулся Ермак. — От такой премии разве только дурак откажется!

— Покои Анфисы Никодимовны с другой стороны расположены, — пояснил учтиво огромного роста, с окладистой бородой швейцар при входе в парадный подъезд трехэтажного кирпичного дома, самого большого в Тесинске.

В нем Михаил Кретов проживал с овдовевшей матушкой, сестрой Марфой и тигрицей Муркой. Кроме того, в доме было несчетное количество слуг и лакеев, отиралась масса приживалок, близких и дальних родственников, приятелей, просто собутыльников, да еще Анфиса, которая довольно часто радовала дядюшку своими неожиданными наездами в Тесинск.

Алексей перекинул трость из одной руки в другую, оглянулся и обвел взглядом Соборную площадь, на которую выходил фасадом дом Михаила Кретова. Сегодня ему пришлось одеться по погоде в светлый чесучовый костюм и соломенную шляпу.

Небывалая жара, свалившаяся нежданно-негаданно на Тесинск в конце августа, заставила не только его пренебречь форменной одеждой, но принудила горожан попрятаться по домам, и лишь редкие извозчики да торговцы квасом пытались схорониться от непереносимого зноя в тени собора и чахлых тополей, обступивших мужскую гимназию.

— Позвольте вас проводить, — склонился в поклоне швейцар. И Алексей, глядя на его распаренное лицо и слипшиеся от пота бороду и волосы под форменной фуражкой, искренне пожалел бедолагу, который вынужден по такой-то жаре мучиться весь день напролет в своей суконной ливрее.

— Проводи, — кивнул он швейцару, и тот шустро открыл перед ним дверь в прохладный вестибюль.